Врач заглянул в палату, произнес дежурное:
— Сердце стабильно. Но она все еще в глубоком сне. Неизвестно, как долго.
Дверь захлопнулась. И Ворон снова остался один — со своим дыханием и ее тишиной. Вина обвивала его горло, как петля, и каждое биение ее сердца он слышал как приговор себе.
В палате царила гнетущая тишина. Монитор размеренно отбивал ее пульс, словно отсчет чужих секунд, и этот звук бил по нервам, как капли воды по камню. Ворон стоял у изголовья, тень его ложилась на лицо Эли, превращая ее черты в хрупкую маску. Он застыл, как хищник перед прыжком, и слушал — каждый вдох, каждый писк прибора — будто от них зависела вся его жизнь.
И вдруг веки Эли дрогнули. Сначала едва заметно, словно ветер коснулся ресниц. Потом она тихо застонала, голова чуть повернулась на подушке. Ее губы шевельнулись.
— Папа… — прошептала она, не открывая глаз. — Папа… не оставляй…
Ворон застыл, будто его ударило током. Пальцы стиснули край кровати так, что металл заскрипел. Он наклонился ближе, лицо было всего в нескольких сантиметрах от ее лица.
— Это не он рядом. Это я, слышишь? — его голос срывался, превращаясь в звериный шепот. — Я здесь. Я не уйду.
Но Эли не слышала. Она снова позвала — все тем же голосом потерянного ребенка:
— Папа… пожалуйста… не уходи…
Лоб ее пылал, дыхание стало рваным. Тело металось в жару, руки дергались, будто она пыталась вырваться из невидимых оков. Ворон схватил ее ладонь, прижал к своей груди.
— Живи. Только живи, слышишь? — прошептал он. — Ты не одна.
Она все так же звала отца, бредила, тонула в прошлом. А он чувствовал, как каждое ее слово разрывает его изнутри — будто лезвие, режущее без остановки. Его вина становилась плотнее воздуха, обволакивала, давила, а грудь сжимало так, что каждое дыхание превращалось в звериное рычание.
И тогда он склонился к самому ее уху, дыхание его срывалось на рычание, и произнес слова так тихо, что они жгли кожу ее виска, будто шепот‑клеймо, в котором он сам услышал приговор и клятву:
— Проснись… вернись ко мне. Я сделаю все, чтобы защитить тебя. Я клянусь: никто больше не причинит тебе боль. Я убью Лору, слышишь? Я вырву ее сердце, если ты вернешься. Потому что без тебя меня нет.
И именно в этот момент он впервые понял собственную правду: он любит ее. Любит своей странной, больной любовью — так, как зверь любит свою рану: не может оторваться, даже если она его губит. Так, как никогда не умел, и это признание разрывает его изнутри, хотя он не произносит его вслух. Всю жизнь он считал любовь слабостью — цепью, которая ломает. Но сейчас она стала его ядом и воздухом одновременно: единственной причиной дышать, сгорать и не сойти с ума. Она была его смертью и его бессмертием, проклятием и спасением в одном лице.
Ворон не отпускал руки Эли, удерживая изо всех сил — словно этим мог вытащить ее обратно. Эта ладонь стала единственной ниточкой, удерживающей его в этом мире. Он знал: отпусти он ее сейчас — и рухнет в пропасть, из которой уже не выбраться. И впервые в жизни он боялся не за себя, а за нее: его монстр, его ярость, вся его тьма были бессильны, если ее свет угаснет.
Утро пробивалось в палату холодным, безжалостным светом, делая стены еще более блеклыми и пустыми, как в морге. Эли лежала неподвижно, словно часть этой стерильной тишины, хрупкая тень между жизнью и смертью. И вдруг ее веки дрогнули снова — сначала едва заметно, потом сильнее, как дрожь в самой ткани этой хрупкой тишины.
Ворон мгновенно выпрямился, будто его пронзил ток, перестав быть каменной статуей. Его пальцы судорожно сжали ее ладонь, так что суставы побелели, он наклонился ближе, всматриваясь в ее лицо, будто хотел встретить ее душу еще до того, как она вернется.
Губы Эли приоткрылись, дыхание стало неровным, сбивчивым, словно каждый вдох давался ей ценой борьбы. Она прошептала несколько бессвязных слов — то ли "нет", то ли "пожалуйста", и звук этих слабых слогов ударил Ворона сильнее любого выстрела. Потом вдруг очень тихо, едва слышно:
— Папа…
Ворон закрыл глаза, и его челюсти напряглись так, что свело виски. Он ощущал, будто эти слова держат его на грани безумия. Выдох сорвался сквозь зубы, почти рычанием:
— Нет. Это не он. Это я. Смотри на меня.
Ее глаза приоткрылись — мутные, зеленые, потерянные, словно затянутые туманом. Она смотрела сквозь него, словно все еще блуждала где-то далеко, и эта пустота в ее взгляде ломала его сильнее любой пули. И только спустя мучительно долгие секунды взгляд начал цепляться, оживать, возвращаться. Она узнала его — и в тот миг он понял, что для него это важнее любой победы.