— Ты… правда здесь?.. — прошептала она, пытаясь вымучить слабую улыбку, едва заметную, как трещина сквозь боль.
Эти слова вонзились в него глубже любого ножа. Он стиснул ее руку, почти до боли, и склонился ближе. Его голос сорвался до шепота, но в нем звучала клятва:
— Всегда. Там, где ты. Я не отпущу тебя.
И в этот миг он понял: она впервые смотрит на него как на опору, как на единственного, кто удерживает ее в этом мире. Ее слабое дыхание стало для него самым драгоценным звуком, важнее любого выстрела или приговора. Он ощущал, что впервые за всю жизнь не тьма держит его в руках — а ее взгляд.
Она закрыла глаза снова, дыхание стало ровнее. Для Ворона ее слабая попытка улыбнуться оказалась важнее всех побед и мести. Эта улыбка разорвала его на части и в то же время собрала заново, заставив впервые признать: он не просто держит ее — теперь она держит его. В этот момент дверь приоткрылась, и врач вошел в палату, проверил показатели и сказал:
— Сознание возвращается. Но ее состояние все еще очень хрупкое.
Ворон даже не повернул головы. Он продолжал смотреть только на нее — на девочку, которая впервые спросила, правда ли он рядом. И понял: теперь он никогда не позволит ей сомневаться в этом. В тот миг он осознал — он принадлежит ей целиком, до последнего удара сердца, и никакая сила не сможет отнять его от нее.
Глава 22
Врач, вытирая вспотевший лоб, сделал шаг к Ворону, будто боялся лишним движением вызвать у него новый взрыв ярости.
— Ее состояние стабилизировалось, но это не конец. Тяжелая интоксикация, гипоксия. Ближайшие двое-трое суток она должна оставаться под постоянным наблюдением. Мы не можем предсказать, как поведет себя организм, — голос врача был сух, но в нем проскальзывало напряжение.
Ворон стоял рядом с кроватью, его ладонь сжимала пальцы Эли так крепко, будто через этот контакт он вливал в нее свою жизнь. Она лежала неподвижно, дыхание прерывисто, лицо бледное, словно мраморная маска, и каждая черта напоминала ему не статую, а хрупкое надгробие, за которое он готов был разорвать весь мир.
— Ты слышала? Ты еще не свободна. Но я вернусь. Никто не тронет тебя, — он наклонился к ее виску, слова — хриплый шепот, похожий на приговор.
Он медленно поднялся, взгляд прожег врача так, что тот отвел глаза, будто ощутил на себе приговор. Сухое движение пальцев — и цепочка, вечный его оберег, оказалась в его ладони. Снял ее с шеи с таким усилием, словно отрывал кусок собственной плоти, и положил на тумбочку у ее головы, как кровавую печать, обещающую возвращение.
— Если испугаешься — держись за это. Значит, я рядом.
Пальцы его дрогнули, словно он силой удерживал себя, чтобы не рухнуть обратно к ее постели, но он все же отступил. Медленно оглянулся на охранников у двери, и его голос прозвучал холодным, стальным, будто приговор:
— Двоих у двери. Двоих внизу. Никто не входит, кроме врачей. Если кто-то сунется без моего разрешения — убить на месте.
Он задержал взгляд на лице Эли еще мгновение, так, будто вырезал ее образ в собственной памяти. Потом резко развернулся и вышел, шаги его отдавались эхом по коридору.
Ночь за окнами больницы была глухой и вязкой, словно сама тьма затаила дыхание. Но для него уже пробивалось утро войны: каждое сердцебиение стучало, как боевой барабан. Лора ждала. И он шел к ней — не человек, а буря, готовая смести все на своем пути.
Коридоры особняка встретили его тишиной, но это была не пустота, а затаенное ожидание. Стены дышали напряжением, воздух был густым, будто пропитан предчувствием крови. Николь стояла у входа в подвал, ее лицо было холодно-сдержанным, глаза — как лезвия.
— Она там. Ждет, — Николь криво усмехнулась, в ее голосе звенела сталь. — Но если бы решала я, она бы уже не ждала, а ползала без зубов. К счастью для нее, ты хочешь видеть это сам.
В углу Никки сидела на перилах, медленно перекатывая нож между пальцами. В ее движениях не было ни игры, ни спешки — лишь холодная привычка. Она вытянула ноги, взгляд спокойный, усмешка циничная, без надрыва:
— Дай мне пять минут — и я вытрясу из этой сучки все, что она знает.
Николь перевела на нее холодный взгляд, в котором не было вражды, лишь твердое напоминание о границах:
— Нет. Мы делаем это по его правилам. Спрячь нож, Никки. Мы обе знаем — он должен закончить это сам.
Ворон спустился вниз. Каждый шаг отдавался гулом в бетонных стенах, словно молот бил по гробовой крышке. Подвал встретил его запахом сырости, железа и засохшей крови. Лора сидела на стуле, руки связаны, волосы прилипли к лицу, синяки разлились багровыми пятнами по коже. Она подняла взгляд, в ее глазах дрожал страх, вперемешку с отчаянной попыткой удержать маску гордости.