Глава 20
ВОРОН
Если не считать тиканья напольных часов в прихожей, в доме стояла полная тишина. Обычное дело для этого времени суток. Я прошла на кухню, неся букет роз, который принесла домой из своего магазина, нашла вазу и улыбнулась, глядя в окно.
Лето почти закончилось, но мы все наслаждались последними тёплыми деньками, проводя каждую возможную минуту на пляже, который был виден из нашего дома.
Когда мы с Мэйсоном осматривали этот дом, то сразу поняли — это наше место, навсегда, и всё благодаря его расположению. С крыльца, опоясывающего дом, было всего полсотни шагов до того, как пальцы ног утонут в мягком песке пляжа, а каждое утро мы просыпались под нежный шум прибоя.
Это был наш личный рай.
Наполнив вазу водой, я расставила розы в идеальной композиции и отнесла их в гостиную, поставила вазу на полку и отступила на шаг, позволив взгляду побродить по фотографиям в рамках, окружавших свежий букет.
В каждой рамке хранились снимки счастливых воспоминаний. День нашей с Мэйсоном свадьбы. Фотография, запечатлевшая момент, когда он впервые держал на руках своего сына, Эрика. В другой рамке — фото двухлетнего Эрика, держащего на руках свою новорождённую сестрёнку, Робин. Снимок всех нас вчетвером с моей мамой и Натаном, когда мы отдыхали в Орландо.
Мама долго не могла простить Мэйсона за то, что он солгал ей о моей «смерти», но после рождения Эрика она наконец смогла отпустить обиду, приняв, что он скрывал правду в моих же интересах.
Мой взгляд упал на одно из моих самых любимых фото — снимок, сделанный много лет назад, на котором Эрик был запечатлён ещё до своего убийства. Он был на сцене, играл со своей группой, держа в руках гитару и запрокинув голову, выкрикивая слова собственной песни.
Спустя десять лет я всё ещё по нему скучала. Мы с Мэйсоном хранили память о нём, рассказывая детям всё: о том, как он играл в рок-группе, как был другом мамы и папы, и что он — часть нашей семьи, даже если они не могут его увидеть.
С момента моего пробуждения из комы ни я, ни Мэйсон не возвращались в Хэдли-Пик и никогда не навещали могилу Эрика. Но эта фотография была нашим способом чтить его память.
Остальные снимки постоянно напоминали нам, как нам повезло. Как борьба за выживание в те несколько лет после выхода из комы оказалась стоящей. Были дни, когда я хотела сдаться. Дни, когда меня захлёстывало раздражение из-за того, что моё тело отказывалось работать как следует, и я погружалась в пучину депрессии. Дни, когда травмирующие воспоминания побеждали, и на сеансах терапии я либо рыдала, либо кричала на терапевта в ярости.
Но я была полна решимости пройти через это. Грим и остальные и так отняли у меня достаточно, и я не собиралась позволить им победить и отнять моё будущее, как они так усердно пытались это сделать.
Мэйсон был рядом со мной на каждом шагу. Он был моей постоянной опорой. Моей скалой. Моим всем. Его любовь ни разу не поколебалась.
Наша жизнь круто изменилась к лучшему, когда шесть лет назад я забеременела. Мы не планировали детей, и, честно говоря, не думали, что я вообще смогу их иметь. Врачи предупреждали, что некоторые функции моего организма могут так и не восстановиться после повреждений, причинённых в ту ночь, когда на меня напали «Гадюки», и последующей комы.
Но вот оказалось, что у нас не один, а двое чудесных детей.
Снаружи донёсся звонкий смех, и зов семьи отвлёк меня от фотографий. Я вышла через заднюю дверь, прошла пятьдесят шагов через наш сад, открыла калитку и ступила на пляж.
Вдали Эрик гнался за Робин, моя четырёхлетняя дочка заливисто смеялась, глядя на попытки брата поймать её, а за ними обоими пристально следил их отец.
Мэйсон больше не работал в полиции, он устал бороться с несправедливой системой. После той бесконечной поддержки, что он оказал мне, он переучился на психолога и теперь работал с детьми и подростками из неблагополучных семей, помогая им изменить жизнь к лучшему. И он был чертовски хорош в своём деле. За эти годы он изменил бесчисленное количество судеб.
Мои ноги утопали в песке, пока я шла к ним, и я улыбнулась, когда Мэйсон присоединился к погоне, подхватил обоих детей и заключил их в объятия.
— Папочка! — взвизгнула Робин, пока он кружил их, а затем её голубые глазки заметили меня. — Мамочка вернулась!
Она вывернулась из его рук и помчалась ко мне так быстро, как только могли нести её маленькие ножки. Я опустилась на колени и раскрыла объятия.
— Привет, птенчик, — сказала я, называя её тем прозвищем, которым мы с Мэйсоном звали её с той минуты, как выбрали ей имя3.