Однажды, он так увлекся, что заговорился, описывая этот город, на целый час. Его речь была довольно сбивчива, временами — бессвязна; было много грубых слов — но, однако ж, его, как прорвало — и описывал, и описывал он стены, башни, виднеющиеся за ними сады; сияющие купола…
В конце концов он совсем сбился, забормотал:
— …Была радуга!.. Нет — эта гадкая радуга только днем светит, и от нее жжет в глазах! Нет — днем мы не могли видеть того города — значит — ночью…
Но, все-таки, в эти минуты Брогтруку казалось, что видел он эльфийский город именно днем, да в такую ясную погоду, что ни один орк не выдержал бы. Он начал было рассказывать, как начался штурм, однако тут что-то похожее на печаль промелькнуло в его глазах. Он еще продолжал водить перед глазами малышей золотистого дракончика символизирующего стенобитное орудие, однако, уже ничего не говорил.
И вот, задумавшись, он припомнил, что, вроде бы, видел нечто подобное ушедшей ночью; что стоял он на холме, созерцал прекрасный город, а время суток… небо было по дневному ясное, солнечное; однако, вместе с солнечным светом уживались и звезды, и было их так много, как бывает только в самые чистые ночи; и радуга была… И еще — он ясно вспомнил, что во сне никто рядом с ним не кричал, и оглядевшись, он увидел изогнувшееся причудливыми формами — то арками, то колоннами плато. За воротам города виделись сады, дворцы, нежные голоса звали его, и он чувствовал себя младенцем — он летел к этим голосам…
Тут Брогтрука встряхнули за плечо, он резко вскочил; еще не пришедши в себя, уставился сияющими, совсем не орочьими глазами на вошедших. А те орки даже испугались исходящего от них света, зажмурились, зашипели:
— Околдовали!.. Околдовали!..
— Кого околдовали?! Болван ты этакий! — прорычал Брогтрук, и оттолкнул столпившихся, (а их было не менее полудюжины) от колыбели.
Орки все еще недоверчиво поглядывали на своего предводителя, однако, вытянулись у стены, а один из них принялся горлопанить:
— Только что рабы в телеге номер семь, один, семь пытались поднять бунт. Одному из негодяев удалось избавиться от кандалов., он завладел ключами, и успел высвободить многих. Подлые рабы пытались бежать, но были остановлены, отрядом номер шесть под начальством меня, Тгабы. Жертвы — одному из наших свернули шею; другому — откусили палец. Несколько ничтожеств были перебиты, так как брыкались; иные — связаны. Удалось бежать только двоим… Но эти мрази долги не протянут. — тут Траба самодовольно усмехнулся. — Они истощены, и не смогут прокормиться. Завязнуть в грязи где-нибудь под этой слякотью!
Разревелись младенцы — их напугали эти злобные вопли. Брогтрук махнул рукою, проворчал:
— Тише же ори, дурень! Иди прочь!
Тгаба взглянул на Брогтрука с удивлением, с испугом, со злобой. Орки зашептались, и слышно было слово: «околдовали». Заговорил Тгаба:
— Но рабы должны быть примерно наказаны — таков порядок!
Брогтрук почесал в затылке, пробормотал:
— Да, да — припоминаю я такой закон…
И тут Тгаба закричал злым голосом:
— Вас околдовали, предводитель! Вы гремите над этими козявками погремушками, как может греметь какой-нибудь мерзкий человечешка, но не наш предводитель! Сегодня мы к вам зашли, мы кричали вам с порога, но вы ничего не слышали, вы стояли перед этим червями на коленях, что-то бормотали — вы были околдованы! Вы бормотали что-то про елфов! Если бы я не дернул вас за плечо, так вы бы и умерли!
Тут морда орка передернулась — выдала, что на самом то деле он хотел смерти Брогтрука; надеялся, быть может, что сможет занять его место.
Брогтрук разъярился — это был уже прежний Брогтрук.
Первому досталось Тгабе — прогудел в воздухе здоровенный кулачище — и тот полетел к двери, врезался в стоящего там орка; и оба они вылетели, повалились на крыльцо — за которым виделся застывший обоз.
— А-ррр! — рычал Брогтрук, приходя все в большую ярость. — Я вижу тебя насквозь, вижу, чего хочешь ты! А-а-а-ррр!!! Гррр! Смерти моей хочешь!
С этими воплями он налетел на иных орков, которые вытянулись возле стен. Он бил их без разбора; чувствовал, как трещать клыки, и все больше разъярялся.
Орки, узнав наконец, истинного своего предводителя, не сопротивлялись — к подобным избиениям они были приучены. Эта злоба, этот летящий на них кулак, был для них куда понятнее, чем тот странный, кольнувший их блеск, который увидели они в глазах Брогтрука, когда он только повернулся к ним. Они, даже, почитали себя героями, даже надеялись на выгоду — вот, ведь — благодаря им предводитель избавился от чар, а потом еще и одумается, и отблагодарит их. Конечно, они и в злобу в себе скапливали, но надеялись выместить ее при наказании рабов…