— Долго ли еще слушать этот напыщенный бред?! — прорычал Мьер — затем — подошел к Сикусу, пробормотал: «- Веревки то нет» — после чего оглушил его ударом кулака по лбу, и перекинул через плечу.
Через несколько минут, когда они вышли на размытую дорогу, Хэм нарушил молчание:
— Ни единого слова правды! Он так привык лгать, что у него даже правдоподобно выходит, даже искренно, а, все-таки, чувствуется, что эту речь он много раньше заучил…
— Убить его надо! — выкрикнула девочка.
— Да — он лгал. — молвил Эллиор. — Но убивать мы его не станем — ты попробуй душу живую из мрака возроди!..
— Не знаю, что вы такое умное говорите. — молвила девочка, и бросила полный ненависти взор на бесчувственного Сикуса. — Вот увидите, он еще совершит какую-нибудь подлость!..
Эллиор принялся утешать ее, говорить про доброту, про прощение, про добродетель, про короткую жизнь человеческую вообще. Девочка слушала его, кивала, со многим соглашалась…
Эти строки негромко пел, склонившись над колыбелью Фалко. В голосе его была такая печаль, что больше всего он походил на печальные переливы скрипки….
Фалко пропел бы еще много строчек, ибо в последние дни, мрачное поэтическое вдохновенье ни разу не оставляло его. Однако, он услышал тяжелые шаги, с крыльца, и по шагам этим узнал Брогтрука. Дверь распахнулась, и ввалился этот громадный орк; который все так же и ходил в своей золотой броне — да только сверху еще накинул меховую шубу, а на голове его был тяжелый, неудобный шлем, который он при входе сорвал, по привычке хотел было запустить в угол, но был остановлен шепотом Фалко:
— Тсс — они спят.
Брогтрук хмыкнул что-то, однако, шлем бросать не стал: осторожно положил его в угол, затем скинул шубу; протянул ее Фалко. На шубе был снег, и Брогтрук заявил негромким, хрипловатым голосом:
— Первый снег! Мы близко от дома….
— Как… — прошептал хоббит, вычищая шубу, и затем вешая ее на вбитый в стену гвоздь. — …Значит, я правильно почувствовал…
— Что почувствовал?! — рявкнул орк, и, так громко, что младенцы зашевелились.
Фалко подбежал к люльке и зашептал:
— Тихо, тихо, маленькие.
Через несколько мгновений они уже сладко спали…
Брогтрук уселся за стол — причем стул отодвинул не так как раньше — рывком, с пронзительным скрипом, а осторожно поднял, и, также осторожно, уселся на него. Переспросил уже шепотом:
— Так что почувствовал?
Фалко подошел к нему, так что шепотом отвечал:
— То, что снег пошел. Я же не мог видеть, что он начался…
— Да уж… — усмехнулся Брогтрук. — Он подкрадывается незаметно, как какой-нибудь эльфов лучник, в зарослях! Ух, как он падать начал, так еще тише стало — словно в ушах заложило!.. А ты то небось удивился — снег! Ха — да там, где мы живем, где ты в рудниках стучать будешь снег круглый год! Весна там короткая, и эти смрадные ваши цветочки там не распускаются, а, если и распускаются, так мы топчем!.. То-то же…
— А у нас сейчас начало сентября. — мечтательно произнес Фалко. — В это время, знаете ли, на меня всегда находит поэтическое вдохновенье. В лесу появляются желтые и красные листья; и с каждым днем становится их все больше и больше, начинаются листопады. Знаете — листья так печально шелестят, когда касаются своих, еще не увядших братьев. Над лесами и над полями собираются в стаи птицы, ах — если бы вы только знали, какое печальное у них в эти дни пение; сердце так и разрывается от печали… А небо все время разное: то клубиться черными тучами, пойдет дождь, дрожью по телу пробежит, но ты не побежишь от него прятаться (ведь, не бегут же деревья, не бегут птицы) — о, нет — ты поднимешь к нему лицо, и он освежит тебя — этот печальный осенний дождь. Тучи пройдут, и как песнь могучая грянет лучами солнце — и такое блаженство и телу, и духу, отогреться в этих благодатных лучах!.. И все это время, в душе вдохновенье: строки так рвутся, так и рвутся из души — пока их шепчешь, кажутся они самым искренним, что есть на свете, самым важным, будто именно из этих строк, и был создан весь мир; кажется тебе, что это есть самое лучшее, что ты можешь придумать, но только мгновенье, а потом — потом эти строки забываются и на место их приходят совсем иные, и они кажутся самыми важными, а те, прежние, ты уже и не вспомнишь никогда. Ну, и правильно — разве же можно когда то останавливаться…