— До утра не могло подождать?
— Нет, — отвечает она. — Извините, но правда не могло.
Мужчина презрительно машет рукой и снова ложится, накрывает голову подушкой.
— Извините, — повторяет Лукреция, чувствуя неловкость. Потом Аарон зовет ее из кухни, слышно, как льется вода, наполняя чайник.
— Не обращай внимания, — кричит Аарон, но она прикрывает за собой дверь спальни, и та скрипит еще громче, чем лестница.
Крепкий зеленый чай и правда согревает Лукрецию. Она пьет вторую чашку, пока Аарон рассказывает всякую чепуху о магазине — обнимает маленькую фарфоровую чашечку ладонями и покачивает туда-сюда. Вкус и запах чая тоже вызывают ностальгию. Она думает: осталось ли на свете хоть что-то, не затронутое ее горем?
— Но ты хотела поговорить о воронах, — говорит старик наконец, дуя на свой чай и вглядываясь в нее из-под нависших бровей.
— Да, — отвечает Лукреция и ставит чашку на стол. — Что ты знаешь о воронах и мертвых, о воронах и призраках?
Аарон хмурится и дергает себя за бороду.
— Ты вытащила меня из постели в четыре утра чтобы послушать сказки?
— Это очень важно, — говорит она, украдкой бросая взгляд на заляпанные брызгами жира часы над плитой. Они показывают 4.20. Думает о том, сколько времени прошло с исчезновения Джареда, где он может быть сейчас. Или, возможно, мне все это привиделось. Возможно, я просто сумасшедшая, которая бродит под дождем и толкует о птицах.
— Мифология и фольклор не мой конек, — отвечает Аарон, и отхлебывает чаю.
— Но при твоем занятии ты должен знать многое. Наверняка ты слышал много странного.
— Странного, — смеется он, на миг прикрывая глаза, словно смакуя вкус чая или возвращаясь в некое воспоминание. — Все слышат и видят странное, Лукреция. Если хоть немного пожили да держали глаза открытыми. Особенно если ты молодой парень в Новой Англии. Или старик в Новом Орлеане.
— Ты когда-нибудь встречался с Джаредом По? — спрашивает она, боясь потерять самообладание. — Фотографом, любовником Бенни?
Аарон прищуривается, снова дует на чай.
— Ты сказала, вороны.
— Знаю.
— Я встречался с ним однажды, — говорит Аарон, опуская чашку. — И знаю, что его убили в тюрьме. Слышал с неделю назад по радио. Потрошитель с улицы Бурбон убит в стычке с другим заключенным.
— Ага, — Лукреция начинает жалеть, что не обратилась к кому-нибудь другому. Кому-нибудь, более склонному верить в истории о привидениях, чем этот ученый изгой, убеленный сединами человек, который выдумал бы сомнения просто для собственного удовольствия.
— И как он связан с воронами, Лукреция?
— Джаред вернулся домой сегодня вечером, — просто говорит она, единым духом, пока не передумала. — Он вернулся с вороном.
Аарон Марш ничего не отвечает, просто смотрит в чай, стынущий в старинной фарфоровой чашечке: кобальтово-синие попугаи под глазурью в трещинах.
— С чего мне выдумывать такое, Аарон? — шепчет Лукреция.
— Не мне судить, — Аарон громко вздыхает и скрещивает руки на груди. — В Индии ворон — птица смерти. Эта связь существует во многих культурах. Вполне естественно, так как вороны питаются падалью. Их видят поедающими мертвечину, отсюда легенды и традиции, представляющие воронов вроде как проводниками душ, конвоирами между миром живых и миром мертвых…
— А наоборот? — спрашивает Лукреция, и он поднимает взгляд на нее. Его глаза почти того же голубого оттенка, что и птицы на чайных чашечках.
— Подозреваю, у тебя есть знакомые, способные лучше ответить на такой вопрос. В этом районе нет недостатка в оккультистах и спиритах.
— Но я доверяю тебе, Аарон, потому что знаю — ты не скажешь мне просто то, что я хочу услышать, и не сам не услышишь только то, что хочешь. Ты ученый.
— Я был ученым, — поправляет он. — Теперь я просто старый педик, который продает голубиные перья и толченые куриные кости самозваным жрицам вуду.
— И, судя по всему, тратит немало времени на жалость к себе, — добавляет Лукреция, даже не пытаясь замаскировать растущее нетерпение и сомнение.
— Ну да.
— Извини, что побеспокоила, — она встает, чтоб уйти, не желая больше попусту тратить его и свое время, но Аарон тотчас жестом велит ей снова сесть.
— Я не много могу тебе рассказать, однако есть один немец. Вейкер, кажется, — он теребит свою бороду. — Дьявол. Погоди минуту, я мигом.