И надеялась, что это взаимно.
***
Иногда Ворон отлучался на прогулку и брал с собой кого-нибудь из наложниц. Девушки возвращались разочарованными. Они надеялись на близость под открытым небом, но император нуждался в обыкновенной спутнице. Большинство наложниц не интересовала природа, — они хотели больше времени проводить с повелителем. Каждая втайне надеялась, что он полюбит ее и женится, но Ворона не интересовал брак. Как и наследники. Он, похоже, вознамерился править Империей вечно.
Эсмира не нуждалась ни в короне, ни в особом внимании Ворона. Ей нравилось разговаривать с ним, и только. Никто больше не говорил с ней так подолгу и не слушал с интересом ее болтовню. Большинство боялось Ворона, кто-то ненавидел, Эсмире же он казался обыкновенным человеком с необыкновенными способностями. Нынешний император нравился ей гораздо больше Лестора Ратэа, и женщина не понимала, почему другие видят в нем врага.
Хоть и знала, что с другими он вел себя иначе.
Сегодня Эсмире было не до разговоров, хотя ее разъедало любопытство. Ворон никогда не уходил в себя и не молчал, когда она рядом. По дороге сюда они разговаривали, но как только приехали, его словно подменили. Он сначала стоял у реки и печально смотрел вдаль, а потом сел и словно пропал из реальности. Впервые Эсмира видела Ворона таким. Она понимала: его что-то гложет. Но не решалась спросить. Вместо этого сидела под деревом и читала, терпеливо ожидая, когда он перестанет созерцать противоположный берег и вернется к привычному состоянию.
События книги путались в голове. Эсмира любила женские романы, но сегодня не могла усвоить ни строчки. Состояние императора беспокоило ее, и грустно стало оттого, что он не хотел поделиться своими тяготами. А она не решилась подойти и спросить, что его тревожит. Эсмира то и дело бросала на него взгляды, и все внутри сжималось от жалости. Ворон стал для нее почти братом, если не считать особых отношений, которые случались редко, но всегда приносили обоим удовлетворение. Она бы с радостью заботилась о нем, как о брате, но боялась нарушить субординацию. Как бы Эсмира ни относилась к Ворону, в конечном итоге он — повелитель, а она — всего лишь его наложница, даже не фаворитка. Таковых у императора две, но даже им он не позволял вмешиваться в его жизнь. С чего бы Эсмире выпала такая честь?
Закрыв книгу, женщина положила ее в сумку, притороченную к седлу лошади, и подошла к реке, чтобы попить воды. Ворон, сидевший на земле в нескольких шагах от Эсмиры, подозвал ее, и она тут же подошла, забыв о жажде.
— Ты помнишь дом, в котором родилась? — задал он неожиданный вопрос.
Эсмира удивленно моргнула, а затем погрустнела.
— Нет, ваше величество. Сколько себя помню, я бродяжничала. А потом меня привезли в Радосс.
Ворон указал ей на землю рядом с собой, и Эсмира послушно села.
— А вот я помню. Но хотел бы забыть.
Эсмира не понимала, к чему он завел этот разговор, но не решилась задать вопрос, что крутился на языке.
— Когда я покинул Радосс, то думал, что больше не вернусь на Западный Континент. И был даже рад этому.
— Люди говорят, вы родились здесь, но в детстве вас похитили и отвезли в Хамраз, — осмелилась сказать Эсмира. — Это Заффар Хамзи? Он вас похитил? Вы зовете его отцом, но совсем не похожи на него. У вас... западная внешность.
Эсмира замолчала и отвернулась. Снова болтает лишнее! Однако Ворон не рассердился.
— Никто меня не похищал, — сказал он, и Эсмира невольно повернулась к нему. — Заффар спас меня от голодной смерти.
— Так вы тоже были сиротой? — удивилась Эсмира. Внутри что-то подпрыгнуло. Ворон рассказывал много увлекательных историй из жизни, но никогда не упоминал детские годы. Значит ли это, что его доверие к ней возросло?
— До шести лет у меня были родители. Я до сих пор помню их лица.
— Что с ними случилось? — участливо спросила Эсмира. — Они умерли?
— Да.
Женщина с удивлением увидела на лице императора злобу вместо скорби. У нее сложилось впечатление, что он ненавидит саму память о них. Неужели родители издевались над ним?
— Вам неприятно говорить о них? — робко спросила Эсмира.
Ворон вздохнул и снова устремил взгляд вдаль.
— Восемь лет я заставлял себя прийти сюда, — произнес он таким голосом, от которого у женщины сжалось сердце. — Собирался, и всякий раз сворачивал в другую сторону. Я знаю, что деревни, в которой родился, давно нет, и на ее месте сплошные заросли, но... — он сокрушенно покачал головой, — у меня так и не хватило храбрости туда сходить.