— Мама! Мама, смотри, какого жирного зайца я подстрелила!
Подпрыгнув от неожиданности, Верма выплеснула на себя горячий бульон из чашки, которую держала в руках, и вскрикнула от боли.
— Боги, Ханна! — в сердцах воскликнула она. — Когда-нибудь ты остановишь мое сердце!
Резвая пятнадцатилетняя девушка вбежала в дом, держа в руках заячью тушку. На белой шерсти таяли снежинки, остекленевшие глаза смотрели в вечность. В боку «красовалось» маленькое красное пятнышко.
— Я сегодня снова вытащила стрелу, не повредив мясо! — похвасталась девушка. — Дядя Гленн сказал, что у меня дар. Я думаю, он просто завидует. Никто так не умеет, даже мальчишки, а я умею!
— А я согласна: у тебя дар. И то, как метко ты стреляешь из лука, — так может не каждый лучник.
— А ты многих знаешь? — рассмеялась девушка. — Ты же из деревни почти не выходишь!
Верма с улыбкой вздохнула и промолчала. Уж она-то видела настоящих лучников своими глазами, и не раз. Мужчин, которые с детства учились поражать цель, и все равно иногда промазывали.
Элиза не промазывала никогда.
Девочка росла не только смышленой, но и способной. Еще в детстве у нее обнаружилась склонность к владению оружием. Элиза обучалась в считанные минуты. Когда ей было тринадцать, на Верму по пути из Рейна, где она продавала овощи со своего огорода, напали разбойники. Они ограбили ее и избили — да так, что сломали женщине руку. Потом случилась другая напасть: насекомые-вредители уничтожили посевы, и маленькая деревня начала голодать. Тогда-то Элиза взяла на себя заботу сначала о своей семье, а потом и о чужих. Девочка ходила в лес, где охотилась на мелких зверьков с помощью ножа. У них с матерью появилось мясо, позже Элиза стала добывать его и для соседей. Однажды она потеряла свой нож, и сосед сделал для нее лук. Девочка научилась пользоваться им за несколько дней. Когда освоила владение луком, ни одна цель не могла уйти от ее стрелы.
А еще Элиза умела мастерски извлекать стрелы без повреждения тканей. Причем, любые — как совсем без наконечников, так и со сложными, трехлезвийными. Такая стрела имелась только у нее. Гленн подарил ее Элизе на пятнадцатый день рождения. Его отец был охотником и где-то раздобыл эту стрелу. Долгое время она хранилась дома, как реликвия, а потом Гленн, сделав лук для соседской девочки, вручил ей и стрелу — отнюдь не охотничью, а самую настоящую боевую. Элиза берегла ее и почти никогда не использовала. Но если подстреливала ею добычу, то извлекала с легкостью, словно тушка животного была куском сливочного масла. Все в деревне удивлялись ее таланту, а Верма задумчиво качала головой. Может, дар достался Элизе от отца, — Лестор Ратэа был искусным лучником, — а, может, ее наделили им сами боги. Так или иначе от других девочек Элиза резко отличалась. И чем старше становилось, тем заметнее это выглядело. Однажды мать купила ей на рынке новый лук, и с тех пор Элиза с ним не расставалась.
Сначала с ней было трудно. Верма старалась лишний раз не вспоминать первые месяцы жизни в деревне. Элиза была капризной и своенравной. Настоящей принцессой. Откликалась на имя «Ханна» только при посторонних, часто требовала отвести ее во дворец и даже грозила казнить, если Верма продолжит удерживать ее в глуши. Женщина терпела из последних сил и ловила себя на мысли, что, если бы не пообещала Ворону заботиться о девочке, оставила бы ее у дверей какого-нибудь приюта, — настолько Элиза вымотала ей нервы.
А потом все изменилось. Не сразу, постепенно. У Элизы появились друзья, с которыми она проводила много времени, играя снаружи; затем возникла тяга к оружию, охоте и рыбалке. Девочка ходила с другими детьми в лес и на реку, где добывала пропитание для себя и матери.
К семи годам Элиза уже не вспоминала о дворце, родителях и слугах. Казалось, девочка совсем забыла о прошлой жизни. Верма слышала, что такое случается: люди, пережившие потрясение, иногда забывают о нем, — так их сознание защищает себя от безумия. Скорее всего, с Элизой именно это и произошло. Девочка видела такое, на что детям нельзя смотреть, и ее рассудок выстроил защитную стену, за которой спрятал ужасы войны. Элиза привыкла к новому имени и новой жизни. Она стала называть Верму мамой и относиться к ней как к матери. Та, в свою очередь, не говорила о прошлом. Еще, чего доброго, разбередит рану. Пусть все идет, как идет. Она ведь сама хотела, чтобы Элиза забыла о своем происхождении. Так не следует напоминать.