— Не казните меня прямо сейчас, — прозвучал грустный голос Элизы, и Ворон вздрогнул. — Я скоро умру. Во имя богов, прошу вас: позвольте прожить время, которое мне отпущено. Позвольте в последний раз взглянуть на небо и океан. Я расстроила вас, но все же смею молить о снисхождении.
Она подошла к нему и собралась встать на колени, но Ворон подхватил ее, не позволив этого сделать. Слова Элизы стрелой пронзили сердце, а взгляд заставил его на миг остановиться.
— Ты меня расстроила, это верно, — сказал император. — Но не лицом, а поведением. Ты даже не попробовала бороться за жизнь. Сложила руки и села умирать. Как ты собираешься служить при дворе, если сдаешься при первой же серьезной неприятности? Здесь они на каждом шагу. С таким настроем ты и недели не продержишься.
Элиза всхлипнула и отвела глаза.
— Зачем вы так? Сами же знаете, что я обречена. Через четыре дня я умру...
Грудь сдавило. Ворон смотрел на Элизу и отчетливо понимал, что не готов принять ее смерть. Еще недавно он жаждал ее, но сейчас не мог даже вообразить, что этой девушки может не стать. Происходящее ему совсем не нравилось, но он был бессилен перед самим собой.
— Ты умрешь тогда, когда я этого захочу, — произнес Ворон, без тени брезгливости накрыв ладонями ее изуродованные щеки. — Не раньше и не позже. — Элиза удивленно и не без страха смотрела на него. — Будет больно.
В следующий миг он выпустил магию. Но не ту, которую собирался — смертоносную, — а целительную. Душераздирающий крик Элизы наполнил покои и вырвался за их пределы. Ноги девушки подкосились, из глаз хлынули слезы. Вцепившись обеими руками в запястья императора, она изо всех сил пыталась отнять его руки от лица, но Ворон крепко держал ее.
Крик стал громче и отчаяннее, глаза девушки закатились, а ноги больше не держали тело. Извиваясь как змея, она пронзительно вопила от боли, и сердце Ворона разрывалось от жалости. Но он не мог остановиться. Исцеление от яда катариса всегда болезненно. Его может осуществить только могущественный волшебник, и в процессе отравленный будет испытывать жуткие, ни с чем не сравнимые боли.
Корка на лице Элизы начала растворяться. Напряженные ладони Ворона почувствовали нежность кожи. Язвы исчезали на глазах. Лицо девушки покрылось мелкими каплями, но то был не пот, а яд, просочившийся наружу через поры. Элиза по-прежнему находилась в сознании, но уже не кричала, а тихо стонала и бредила. Ее кожа горела.
Наконец, поток магии прекратился. Ворон, выдохнув, убрал руки от лица Элизы и тут же подхватил обессиленную девушку.
— Больно... — пробормотала она в бреду и прислонилась левой щекой к его плечу. На черной рубашке остался след от крема и пудры.
Ворон ласково, словно ребенка, обнял ее и погладил по волосам. Элиза, еле слышно дыша, доверчиво положила голову ему на грудь.
— Все позади, — заботливо прошептал Ворон, утешая ее. — Сейчас боль пройдет.
Император не знал, услышала ли его Элиза. Сознание оставило ее в какой-то миг. Взяв на руки, Ворон бережно положил девушку на кровать. Ее веки были плотно сомкнуты, но дыхание выровнялось. Скоро она придет в себя и, вероятнее всего, не вспомнит последних секунд перед тем, как тьма накрыла ее.
Оно и к лучшему.
Сев на край кровати, Ворон взял Элизу за руку и накрыл ее кисть своей ладонью. Как он мог хотеть ее смерти — сегодня, когда все понимал, но не желал принять?
Ворон чувствовал, как рушится каменный панцирь, что сковывал сердце на протяжении долгих веков — со дня, когда была заключена сделка с темным богом. В голове звучали слова Ашира, предупреждающего, что лишь в одном случае Ворон сможет вернуть себе самого себя — стать тем, кем был рожден. Тогда он не верил, что такое возможно.
Но панцирь рушился.
Боги любят играть с людьми, порой — жестоко. Никто не защищен от их происков. Даже такие люди, как Ворон — те, в ком, казалось бы, не осталось ничего человеческого.
Но тот, кто был рожден человеком, никогда сможет превратиться в монстра полностью, как бы того ни хотел.
Настало время принять себя, свои чувства и свою судьбу. Пора перестать бегать от правды и закрывать глаза на очевидное. Никому еще не удалось переиграть богов. Если они пожелают, то даже враг может в одночасье стать для человека самым дорогим сокровищем.