Рэйган вздрогнул. Фаиза назвала его так же. В памяти смутно проступили строки из стихотворения знаменитого поэта. Однажды учитель Карим заставил Рэйгана вызубрить его, но это было года три назад, и Рэйган многое забыл. Но кое-что все-таки вспомнил:
.
...Он был красив, но одинок;
Отвергнут богом и народом.
Без имени, семьи и рода,
Словно барханов средь цветок.
.
Его прогнали от людей,
Ведь им он чужд был от рожденья.
Судьбу послало Провиденье:
Быть вороном средь лебедей...
.
Не поднимая головы, Рэйган вышел из-за стола и отправился к себе. Бессмысленно спорить. Заффару больше трехсот лет; он знает жизнь лучше четырнадцатилетнего мальчишки, возомнившего себя обыкновенным. Эта привилегия не для Рэйгана. Он был рожден волшебником и, хочет того или нет, должен идти по этой дороге.
Стоя у окна, Рэйган с грустью смотрел на улицу, по которой то и дело ходили люди. И вовсе они не несчастны, как говорит Заффар! Но, может, приемный отец видит больше, чем Рэйган? Скорее всего, так и есть. Скорее всего, Рэйган — действительно глупый мальчишка, который никак не хочет принимать мир таким, каков он есть.
.
В унылом однообразии потекли дни. Рэйган прилежно учился, не ссорился с Заффаром, время от времени гулял с соседскими детьми. Казалось, им не было дела до его необычной внешности, но нутром Рэйган чувствовал, что никогда не станет одним из них. Они могут вместе играть, делиться тайнами, но стоит делам зайти дальше, как его отпихнут в сторону, как чужака.
Да, он — чужак. Даже на Западном Континенте, где почти все белокожие, Рэйган не сумел найти себе места. С раннего детства он чувствовал себя чужим. Даже родители видели в нем чужака. Иначе не решились бы продать.
Рана, которая затянулась совсем недавно, снова засвербела в груди. Обида нахлынула волной и пробудила угасшие чувства. Рэйган, которому на прошлой неделе исполнилось пятнадцать, стоял перед мольбертом, аккуратно выводя последние штрихи. Сердце разрывалось от обиды, но он принял судьбу. Пусть все будет так, как предначертано.
Закончив картину, Рэйган долго смотрел на нее, почти не дыша и мысленно прощаясь с иллюзией, в которой прожил целых пятнадцать лет. С холста на него смотрел побитый, но гордый ворон, окруженный стаей лебедей, гневно машущих крыльями.
Рэйган закрыл глаза и выдохнул. По щеке сбежала, оставляя за собой влажный след, маленькая слезинка. Что ж, если для всех он ворон, пусть будет так. Он примет эту сущность, и однажды она станет его именем.
Мир не узнает Рэйгана Кроу, но узнает Ворона. Настанет час, и те, кто сейчас насмехается, встанут перед ним на колени.
Рэйган открыл глаза. От слезы не осталось и следа. Взглянув на холст, он задумчиво улыбнулся уголками губ. Юноше показалось, что глаза ворона сверкнули в ответ.
XVI. Дитя порока
Глашатай Насир Хассан слишком дорожил семьей, чтобы так рисковать. Если люди узнают правду, его детям никогда не видать счастливого будущего. Иногда за ошибки приходится дорого платить.
Если бы только повернуть время вспять, Насир ни за что не связался бы с этой северянкой! Но, боже, какой прекрасной она была!
Это случилось пятнадцать лет назад. Фархату тогда было два года, и Айша не отходила от него ни на шаг. Первенец родился слабеньким, и многие лекари пророчили ему от силы несколько дней. Но усилия волшебников и любовь матери совершили чудо: Фархат выжил. Однако по-прежнему оставался хрупким и болезненным. Айша бросила музыку и перестала уделять внимание мужу, всецело сосредоточившись на сыне. Целыми днями она говорила только о Фархате — о том, как любит его, чем кормит, сколько раз в день переодевает и так далее. Поначалу Насир участвовал в ежедневных хлопотах, но со временем его стала раздражать одержимость жены ребенком. Много раз Насир пытался ее отвлечь, приставал с нежностью, но Айша только злилась и отталкивала его. Целуя мужа, она убегала всякий раз, едва услышав хныканье Фархата. Однажды Айша и вовсе выскочила из-под возбужденного супруга, потому что ей показалось, что в соседней комнате плачет Фархат. С тех пор малыш спал в родительской спальне, и ни о каких занятиях любовью даже речи не шло. Айша только и делала, что сутками возилась с сыном, а до мужа ей не было никакого дела. Со временем она принялась отчитывать его, обвинять в черствости и безучастии. Тогда-то Насир и сорвался.