До самого вечера Варя не знала, чем разрешилось это противостояние. Только тогда, когда она уже почти собралась спать (по крайней мере, по версии мамы), Глеб прислал ей сообщение с перечислением своих успехов. Он отдал отцу ключи от машины, все свои карточки, оставив немного налички на первое время, порывался даже отдать ноутбук и планшет, но мозг его вовремя остановил. Астахов-старший, что радовало, воспринял это все с адекватным пофигизмом, и на все пылкие речи сына обратил ровным счетом ноль внимания.
Тем не менее, утром в понедельник Глеб приехал не на машине, и даже не на такси. Он опоздал на пятнадцать минут и выглядел ошарашенным. Это была его первая в жизни поездка в метро в час-пик. Пока он взволнованно рассказывал об этом воистину обескураживающем опыте, Варя даже проникалась ужасом, но потом вспоминала, что это ей рассказывал человек, который поездку на автобусе воспринимал как наказание хлеще адского котла. Однако при всех перенесенных ужасах, домой Глеб также поехал на метро, и во вторник приехал на нем же, умудрившись даже не опоздать.
Глеб не поднимал темы поездки в среду, Варя об этом тоже молчала. Она уже успела сто раз выругаться на себя, что позвала с собой Глеба. Эта мысль пришла к ней в голову так внезапно и так неожиданно вырвалась наружу, что Варя не успела как следует ее обдумать. Действительно ли она хочет, чтобы Глеб увидел ее в один из самых депрессивных моментов ее жизни, когда она настолько ненавидит весь мир, что готова прибить любого, кто подойдет к ней ближе, чем на километр?
Так повелось в их семье, что в этот день вместе они никогда не ездили на могилу Алины. Это было слишком тяжело для них всех, особенно для мамы. Леша обычно приезжал на кладбище рано утром, к самому открытию ворот, и всегда оставлял после себя букетик тюльпанов, которые Алина так любила. Из-за этого Восьмое марта было ее любимым праздником: все всегда дарили ей тюльпаны, и они еще долго стояли по всему дому в литровых банках, так как ваз обычно не хватало. Варя прогуливала школу и ездила туда в обед. Она каждый раз хотела взять с собой что-нибудь, что могла оставить там, но каждый раз не могла придумать что. Конфеты? Алина постоянно сидела на диетах, и Варе казалось, что если она принесет сладкое, то ей не понравится. Думать о том, что Алине в принципе ничего уже не может как понравиться, так и не понравиться, она не хотела. Мама, пусть она и не говорила этого Варе, приезжала на кладбище после работы, поздно вечером, почти перед самым его закрытием. Она просто сидела на скамеечке и молчала. О чем она думала в этот момент Варя не знала, да и не хотелось ей этого знать. Она все равно бы не поняла.
Однако эта тема не могла оставаться неподнятой долго. Во вторник, сидя в классной комнате во время обеденного перерыва, Глеб спросил Варю во сколько они завтра поедут, застав ее тем самым врасплох. Она как раз собиралась откусить здоровенный кусок бутерброда, и от неожиданности ее зубы звонко клацнули в воздухе.
— Ты точно готов ехать со мной? — спросила она, оставляя ему шанс на побег. — Я буду истерить. И вообще. Это будет не лучший мой момент.
Глеб шумно вздохнул и закатил глаза, порываясь сложить руки на груди. Ему мешала банка газировки, которую он сжимал пальцами.
— Как поедем, спрашиваю? — повторил он вопрос, игнорируя вялые попытки Вари отговорить его.
Варя вздохнула и откусила-таки бутерброд. Он взорвался в ее рту целой вселенной вкусов, но больше не приносил той эстетической радости, как минуту назад. Еда была ее последней радостью в этом стремительно теряющим краски мире, но и ее у нее коварно отобрали. Бросив на Глеба недружелюбный взгляд, Варя посмотрела на часы.
— Ну, чтобы приехать туда к обеду, надо будет в одиннадцать сесть на автобус, он как раз минут двадцать будет ехать…
— Всего двадцать минут? Как близко! — воскликнул Глеб, не давая ей закончить.
— …и мы успеем на электричку, — продолжила Варя, приподнимая бровь.
— Что, еще и на электричке ехать? С людьми?
— Представь себе такой ужас, — кивнула Варя. Глядя на лицо Глеба, на котором застыло выражение крайнего замешательства и, как показалось Варе, безнадежность перед перспективой шатания по общественному транспорту, она добавила: — Ты точно справишься с таким давлением общества на нежную психику? Потому что, если нет, то лучше тебе со мной не ехать. Я не смогу няньчиться с твоими потерянными чувствами, — произнесла она.
Да, это было жестко и где-то даже грубо, но Варя решила, что лучше сразу дать понять Глебу, что его ждет завтра. Конечно, все могло пойти совершенно иным образом, и никакой истерики и депрессивного состояния бы не случилось, но Варя себя знала настолько хорошо, насколько это вообще было возможно.
— Так, хватит меня отговаривать, — нахмурился Глеб, и это выражение пятилетнего мальчика, забытого мамой в магазине у кассы, с его лица пропало. — Завтра, так и быть, из нас двоих взрослым и ответственным временно побуду я.
Весь день Варя провела как на иголках. Она не то чтобы нервничала, просто не могла найти себе место. Ее переносило из комнаты в комнату, руки искали, чем бы заняться, но голова ни на чем не могла сосредоточиться. Даже Доктор, обычно спасавший ее от любых проблем, оказался бессилен перед этими барабанами беспокойства. Барни, чувствуя беспокойство хозяйки, бегал за ней по пятам, пытаясь встать на задние лапы и вылизать лицо, но Варя уворачивалась. Насколько она бы не любила своего пса, она не любила его слюни, которые потом так сложно было оттереть с одежды.
Ночь она провела практически такую же. Сначала Варя долго не могла уснуть, ворочаясь с бока на бок, а потом, когда зыбкая пародия на сон к ней все-таки пришла, она то и дело просыпалась от мельчайших звуков. А под утро ей приснился кошмар: она, отец и Алина в машине врезаются в ограду на мосту и падают в ледяную воду. Наверно, не стоило перед сном смотреть «Дневники вампира». Варя проснулась в холодном поту, и так и не смогла уснуть до самого утра, сидя на кровати в одеяльном коконе и бездумно глядя в окно на медленно сереющее небо.
День, как назло, был прекрасным. Температура опустилась в минус, но в меру, и в воздухе чувствовался этот свежий похрустывающий запах мороза, если запах мог хрустеть как вафельное печенье. Солнце светило с самого утра, а небо было голубым-голубым — того невозможного цвета, который бывает только в преддверии весны. Деревья все еще были голыми, на лужах потрескивала новообразованная ледяная корка, но в воздухе витала весна, еще не пришедшая, но уже вежливо покашливающая в спину зимы, как бы намекая, что пора и честь знать.
Провалявшись все утро в кровати, Варя покинула безопасные и уютные объятия одеяла только ради чашки кофе. Не то чтобы Варя в нем действительно нуждалась, скорее, утренний кофе превратился в привычку: вредную, но такую необходимую.
В голове было пусто. Мысли, если и приходили к ней в голову, то проскальзывали мимо, как мокрое мыло в ванне. Варя не хотела думать, и даже если бы хотела, то не смогла бы. Сам по себе запульсировал шрам на брови. С ним все было в порядке, но иногда он болел, будто напоминая о том, что она все равно никогда не сможет забыть. Варя машинально потерла его пальцами, чувствуя подушечками две половинки брови, разделенные полоской огрубевшей кожи.
Когда Варя натягивала штаны, ей пришло сообщение от Глеба: «Я у подъезда, подниматься не буду, жду тебя». Странно, они ведь договорились встретиться у метро. Оттуда было ближе до автобусной остановки, к тому же Варя смутно подозревала, что Глеб не нашел бы автобусную остановку, даже если бы его ткнули в нее носом. Она удивленно перечитала его, но сухие короткие слова не дали ей никакой новой информации.