Она поворочалась с бока на бок, поменяла несколько раз стороны подушки, но сон не шел. Даже овец, прыгающих через распятую на дыбе Анжелу Филипповну, посчитала. Дело пошло быстрее, Варя даже начала чувствовать приятную умиротворяющую дрему, уносившую с собой все волнения и страдания, как вдруг что-то будто подбросило ее на кровати. Варя открыла глаза, с неудовольствием отмечая, что сон снова исчез. Что же ее разбудило?
Спустя несколько секунд загадка нашла свой ответ: кто-то постучал в дверь, тихо, но различимо.
— Да? — откашлявшись, спросила Варя, хотя подозревала, кто это мог быть. Не Анжела ж Филипповна, в конце-то концов.
Дверь тихо приоткрылась, впуская в темную комнату луч света из коридора.
— Ты спишь? — шепотом спросил Глеб.
Варя вздохнула. Говорить с ним не хотелось, но и притворяться спящей тоже. В конце концов, детский сад какой-то.
— Нет, — пробормотала она, подтягивая одеяло к груди.
— Я войду? — спросил Глеб и, не дожидаясь разрешения, зашел внутрь, тихо притворяя за собой дверь. Полоса света исчезла, и комната вернулась в исходное состояние темноты, слегка имеющей очертания почти невидимых предметов.
Несколько приглушенных толстым ковром шагов, и кровать неслышно прогнулась с одной стороны. Скорее полагаясь на собственные ощущения, чем на глаза, Варя машинально сдвинулась дальше от присевшего Глеба. Одеяло, переместившееся вместе с ней, натянулось. Глеб вздохнул.
— Обиделась? — спросил тихо он. Варя отстраненно заметила, что утруждаться одеждой Астахов не стал: на нем были только длинные, до пят пижамные штаны, державшиеся на честном слове и завязанном кривым бантиком шнурке. Что, неужели он рассчитывал, что она увидит рельефные кубики пресса, ради которых тот ходил в качалку чуть ли не каждый день, и тут же все забудет? Если так, то он промахнулся.
Варя отвела глаза и промолчала. Она ведь и правда не обиделась, да, но при этом… при этом испытала такую бурю эмоций, что странно было бы пытаться объяснить это простым «обиделась».
— Я должен был сказать тебе, я знаю, — продолжил Глеб, не дождавшись ответа. — Просто я не знал, как. И еще… Я боялся.
— Боялся? — не удержавшись, переспросила Варя, откашлявшись. — И когда ты собирался мне сказать, а? Когда до отъезда осталась бы неделя? Или, может, позвонил бы из самолета, перед взлетом?
Она не думала, что скажет это так громко и яростно. Сказала, и сама удивилась тому, как набросилась на Глеба. Еще несколько минут назад она думала, что не способна ни на что, кроме бездумного глядения в потолок, а оказалось… Пожар разгорелся на пустом месте от одного присутствия его виновника.
— Варь, ну не утрируй, пожалуйста, — бросил Глеб, ероша белесые в темноте волосы. Он слегка повернулся, так, что сидел теперь, поджав по себя ногу. Варя видела его профиль, видела напряженные губы, сжатые в тонкую полосу. Сердце кольнула жалость, захотелось протянуть руку и дотронуться до него, но Варя с усилием подавила это непотребное желание. Она пусть и не обиделась, но… Но.
— Я не утрирую, — возразила Варя, поднимаясь с подушки. Говорить лежа стало внезапно неудобно. — Ты бы мне сказал, что уезжаешь? А?
— Ну конечно сказал бы! — воскликнул Глеб громко, забывшись. Бросил опасливый взгляд на дверь, и добавил, понизив голос. — Сказал бы, просто чуть позже.
Варя обнаружила, что комкает в руках тонкое одеяло. Пальцы сами мяли и тянули ткань, живя своей жизнью. Ну, хотя бы больше не дрожали. Внезапно ее светлую, уставшую голову посетила мысль, которую Варя не преминула выразить в словах.
— А когда ты вообще узнал о том, что уезжаешь? — спросила она, прищурившись, и повернулась к Глебу. Тот никак не мог увидеть выражение ее лица, ведь Варя сидела спиной к окну, из которого лился какой-никакой, но свет. А вот Варя его видела, пусть и нечетко. Глеб досадливо закусил губу и опустил голову.
— Ну… — произнес он так тихо, что Варе сначала показалось, что ей послышалось. — Около месяца назад. Помнишь, мы снимали ролик в кафе на чердаке?
— Помню.
Еще бы Варя не помнила. Их первое настоящее свидание, такое необычное, такое… прекрасное. Пожалуй, Варя бы не призналась в этом никому и никогда, но тот вечер иногда снился ей, и она просыпалась со слезами на глазах, таким чудесным он ей запомнился. И тот букет из книг, который побил все мыслимые и немыслимые рекорды?
— Я доделал тот проект и отправил его… — Глеб вздохнул. — Ответ пришел месяц назад с приглашением приступить в сентябре к занятиям в той самой группе, в которую я хотел попасть. Я так обрадовался, ты бы знала. Но как представил, что мне придется уехать минимум на два года… — он мотнул головой. — Я не знал, как тебе сказать об этом.
Варя ничего не ответила, только продолжила мять пальцами одеяло. Ей бы сейчас нервничать от того, что сидит на кровати с молодым человеком, одетая только в одну футболку, а она… Буря, едва улегшаяся в душе после горячего душа, снова поднялась, раскрутилась во всей красе, и присутствие Глеба ее только раздраконивало.
Однако его следующие слова опять перевернули все с ног на голову.
— Знаешь, мне впервые так страшно было сказать что-то своей девушке, — произнес вдруг Глеб, усмехаясь. Но невесело, будто с насмешкой над самим собой. — Глупо как-то. Как представлю, что нужно сказать тебе, что я уеду, что мы не будем видеться каждый день, и ты не будешь списывать у меня алгебру, потому что вместо того, чтобы слушать объяснения, читала очередную книжку про этого твоего Доктора… Мы ведь и встречаемся каких-то пару месяцев, а мне все равно страшно представить, что будет после выпускного. Когда наступит сентябрь, и я приду в новую аудиторию, а тебя там не будет.
Сдавленный вдох вырвался из ее груди. Варя крепко сцепила руки, до боли впиваясь ногтями в нежную кожу запястий, боясь пошевелиться. Ей не послышалось? Глеб действительно произнес это? Где-то глубоко в душе шевельнулось что-то теплое, что-то едва осязаемое в холоде ночи, но такое приятное и родное.
А Глеб продолжал говорить, тоже опустив голову, будто если повернется, то что-то хрупкое, чему ни он, ни Варя не решались дать название, едва появившееся в полном напряжении воздухе, исчезнет.
— Знаешь, я весь этот месяц отказывался верить, что мне правда придется уехать. Эта учеба… Она еще так далеко, перед ней столько всего! Нам ведь еще школу нужно закончить, сдать экзамены, отметить этот гребаный выпускной, на который ты не хочешь идти. А потом как-то стукнуло в голову, что если я тебе не расскажу, если не буду думать об этом, то этого и не случится. — Глеб хрипло рассмеялся и пожал плечами. — Да сам знаю, глупо это. Вот такой я: глупый и трусливый.
Варя сцепила пальцы еще сильнее, будто заставляя себя молчать, но на деле борясь с щипающими глаза слезами. То, что говорил Глеб, было таким… Таким трогательным. Варе хотелось броситься к нему в объятья, обнять его так крепко, как только она могла, и сказать, что нет, она совсем не думала, что он глупый или трусливый.
Но что-то останавливало ее. Она даже не могла понять, была ли это свежая еще обида или собственный страх показаться нелепой. И она оставалась на месте, делая маленькие, судорожные вдохи из-за того, что сжималось в груди болезненным спазмом сердце.
Глеб вздохнул и резко встал, отталкиваясь коленом от кровати. Варя почувствовала, как матрац отпустило давление, и ее слегка подкинуло вверх.
— Ладно, — произнес Глеб грустно. — Я пойду. Я вижу, что ты не… Короче, пойду я.
Он пошел к двери, а Варя внезапно поняла, что не хочет этого. Все что угодно, лишь бы Глеб не уходил сейчас, ведь если он выйдет за дверь, то… То будто бы он исчезнет из ее жизни прямо сейчас, а не через несколько долгих месяцев. И так тоскливо и пусто стало от этой мысли, что Варя не выдержала.
Глеб уже взялся за ручку, когда до него донесся тихий сдавленный голос, хриплый от того, что она долго молчала.
— Останься.
Глеб вздрогнул, замер, потом повернулся, не отпуская ручку. В темноте его лицо казалось совсем юным, а волосы белели в отблеске света словно призрачные.