— Что? — переспросил он так, будто боялся ослышаться.
Варя откашлялась, прижимая к себе одеяло.
— Не уходи. Пожалуйста.
Глеб, не спрашивая больше ничего, стремительно подошел к ней и, опустившись на кровать, молча сгреб Варю в объятия и прижал к себе, обвивая руками. И, пожалуй, впервые в жизни Варя даже не заметила, что футболка от этого задралась и сбилась, а одеяло сползло, открывая голые ноги.
От кожи Глеба пахло ароматом геля для душа — того, странного, который активно рекламировали по телевизору и за которым он ездил аж на другой конец Москвы. А под этим запахом — лимон и мята, такие привычные, такие Глебовские. Варя вдохнула эту смесь запахов глубже, утыкаясь носом в ямку на шее, и внезапно почувствовала, как отпускает напряжение. Не до конца, но все-таки немного.
— Я не обиделась, — пробормотала Варя, закрывая глаза и чувствуя, как бьется сердце Глеба. Он недоверчиво отстранился, но Варя только крепче прижалась и повторила: — Я не обиделась. Я просто… Я не понимала, почему ты мне ничего не сказал. Ведь я имею право знать, что человек, который… — она запнулась. — Что ты скоро исчезнешь из моей жизни, и я никак не могу этого изменить.
— Ну что ты говоришь, — ответил Глеб, поглаживая ее по голове. — Я не исчезну. Это ведь не космос какой-нибудь… Телефоны никто не отменял. Да и я буду приезжать обратно так часто, как только смогу… Да и вообще, не думай об этом. Все может пойти совсем по-другому.
Варя вздохнула. Говорить ничего не хотелось. Зачем разрушать этот момент своими сомнениями в том, что у них с Глебом есть какое-то осязаемое будущее? Ведь после школы их ожидает совсем другой мир, такой огромный и новый. Новые места, новые люди, новые интересы.
Помнится, еще до всей этой истории, она спрашивала Алю о ее школьных друзьях. Госпожа психолог всегда была компанейской особой, и среди одноклассников была одной из главных заводил. Когда Варя была готова слушать, Аля с огнем в глазах рассказывала про их коллективные попойки и выходки, про бурную школьную жизнь, частью которой Варя никогда не была.
Они клялись друг другу в вечной дружбе, ведь тогда это еще было модно, обещали перезваниваться каждую неделю и встречаться на «их» месте хотя бы раз в месяц. Однако действительно общалась Аля только с одной подругой, которая, в общем-то, с ней в школе не водила особой дружбы. А те «друзья-на-век» разбежались почти сразу. И не потому, что правда того хотели, просто жизнь развела их в разные стороны. Теперь они виделись хорошо если раз в год, на ежегодной встрече выпускников, и смотрели на то, как постарели их когда-то юные одноклассники.
Варе очень не хотелось думать, что это случится и с ней. Она только-только обрела что-то, похожее на друзей. Слишком поздно, если задуматься. Но от этого становилось не легче.
*
Просыпаться утром было… странно. Будильник, заведенный на половину шестого утра, прозвенел привычной раздражающей мелодией, и Варя сонно потянулась на звук, пытаясь нашарить упрямый телефон, безжалостно наращивающий громкость. Нашарила его под подушкой, не глядя нажала на кнопку, уткнулась носом в подушку…
Над ухом раздалось сонное невнятное бормотание. Потом кто-то обнял ее сзади и прижал к горячему телу холодной рукой. Это сработало куда лучше будильника. Варя мгновенно вынырнула из дымки сна и открыла глаза. И тут же на нее навалились воспоминания о предыдущем дне.
Глеб так и не ушел, после того, как они поговорили. Да и Варя была не то чтобы против. Ей не хотелось отпускать его, пусть даже просто в другую комнату. Они так и уснули вместе, в обнимку. Вчера это не казалось чем-то из ряда вон выходящим, но теперь… Они лежали под одним одеялом, футболка, заменявшая ей пижаму, сбилась и задралась до пояса, а рука Глеба лежала у нее на груди, что вызывало приступ бунтующих мурашек. И было еще кое-что, что заставляло ее краснеть от смущения: Варя чувствовала, скажем, местом пониже спины, все подробности анатомии Астахова. В голову услужливо влезла сцена из «Предложения», когда Райан Рейнольдс разводил руками и говорил: «Это утро!».
Сон слетел, как будто его и не было. В комнате царил полумрак наступающего утра. Извернувшись, Варя увидела за окном темно-серое небо, затянутое густыми облаками. Рассчитывать на солнечную погоду не приходилось. Перед мысленным взором пронеслась промозглая весенняя погода, слякоть, мороз, мокрый снег, смешанный с дождем, будто времена года так и не определились, чего они хотят… Вылезть из кровати не хотелось совсем.
Впервые в жизни Варя проснулась в кровати с парнем. Эмоции это вызывало… противоречивые. С одной стороны, ей было тепло и уютно, а тихое дыхание над ухом убаюкивало. С другой… Это все было так возмутительно неприлично, что только и оставалось, что краснеть да молча, про себя, возмущаться своим собственным поведением. Молча — потому что ведь правда приятно. Поэтому и возмущаться оставалось исключительно для вида.
Глеб громко выдохнул, зарываясь носом куда-то между подушкой и Вариной головой. Почему-то это напомнило ей, как Барни, будучи щенком, делал в одеяле норку и влезал в нее, чтобы погреться. Поначалу он помещался в ней целиком, но постепенно части его собачьего тела стали увеличиваться, и уже всего через несколько месяцев единственным, что могло спрятаться в одеяле, становился его мокрый нос. Но Барни и этого было достаточно. Вот и Глеб, как Барни: зарылся лицом между подушкой и волосами Вари, и притих, умиротворенный. И так смешно стало от этого сравнения, что Варя невольно захихикала, закрывая рукой рот.
— Варя… — пробормотал приглушенно Глеб, гранича на пороге внятности. — Я тебя очень прошу: ерзать прекрати.
Варя вздрогнула от неожиданности.
— Я тебя разбудила? — спросила она почему-то шепотом.
Глеб вздохнул и перевернулся на спину. Варя, воспользовавшись тем, что его рука переместилась, тут же повернулась к нему лицом. Глеб зевал, потирая сонное лицо ладонью. Волосы с одной стороны примялись, а у лба загнулись в невообразимый угол. Да, теперь Варя четко видела разницу между тщательно создаваемым художественным беспорядком на его голове и вот этим лохматым гнездом. С ужасом подумала, в каком состоянии собственные космы, и натянула одеяло выше.
— Твой будильник разбудил, — отозвался Глеб. — Я-то думал, что можно еще поспать, но ты начала возиться… — Он бросил на нее хитрый взгляд из-под руки. — Тут уже стало не до сна.
Варя густо покраснела, а Глеб рассмеялся. Потом рывком сел, потянулся, разводя руки в стороны и выгибая спину и напрягая мышцы. Варя невольно залюбовалась, выглядывая из-под одеяла.
— Дырку просверлишь, — смеясь, сказал Глеб. Голос при этом у него был как у кота, обнаружившего, что клетку птички, на которую он заглядывался уже несколько дней, забыли запереть.
Варя буркнула что-то неразборчивое, что вполне можно было интерпретировать, что вообще-то она никуда не смотрит и кто-то много выпендривается, и натянула на лицо одеяло. Пылало оно так, что вполне могло это самое одеяло прожечь. Почувствовала поцелуй в оставшуюся на поверхности макушку, после чего кровать дрогнула.
— Блинчики на завтрак будешь? — спросил Глеб, шлепая босыми ногами к двери. Варя согласно угукнула. — Тогда я быстро в душ, а потом пойду делать завтрак. Подтягивайся, как будешь готова.
Дверь хлопнула.
Умылась Варя в рекордные сроки. Пока вытирала лицо пушистым мягким полотенцем, в голове скользнула и пропала мысль, что неплохо было бы тушью подкрасить ресницы, да где ж ее взять. Не у Анжелы Филипповны же просить. С некоторым сожалением рассталась с Глебовой футболкой, влезая во вчерашнюю одежду, а потом, воровато оглядываясь на дверь, сунула футболку в один из пакетов с подарками. Главное, чтобы Глеб не полез ей помогать их укладывать, а то найдет еще, и придется объясняться. А словами изобразить веление души стащить с собой его футболку было сложновато даже наедине с собой. Простым «хочу» же она вряд ли отделается.
Как же хорошо, что на кухню Варя решила выйти не в пижаме, а полностью одетой! Во главе стола, несмотря на ранний час, уже сидел Алексей Борисович с планшетом в одной руке и чашкой кофе в другой. На нем была бледно-голубая рубашка и строгий синий костюм, пиджак от которого висел на одном из стульев. Как только Варя появилась в дверном проеме, он внимательно скользнул по ней взглядом и приветливо кивнул, отчего на холодном бесстрастном лице в кои-то веки появилась улыбка.