Увидев Варю, Вика замерла на мгновение, а потом медленно, широко улыбнулась. Лицо ее так и лучилось мрачным торжествующим удовлетворением. Ничуть не стесняясь своего вида, она облокотилась на стену и перекинула через плечо темную волну волос, усмехаясь.
А Варя… Варя застыла, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Она не могла не верить глазам, ведь вот же она, Вика, белеет рубашкой в полумраке и насмешливо улыбается. И все-таки верить не хотелось. Мелькнула безумная мысль: может быть, это сон? Ущипнула себя за запястье, боль была резкой и самой настоящей.
— Что… — сипло произнесла Варя, — что ты тут делаешь?
Вика многозначительно посмотрела на себя, взмахнула широким белым рукавом, слишком для нее длинным, как бы говоря: «А ты как думаешь?»
— А где Глеб? — не сдавалась Варя. Она все еще надеялась, что это какая-то большая, ужасная ошибка.
— Глеб отдыхает, — произнесла Вика и сама потянулась как кошка. — Он и так был не в форме, а теперь уже, наверно, спит.
— Нет, — мотнула Варя головой. — Ты врешь.
Вика рассмеялась. Ее голос в густом полумраке был похож на тягучий мед, лившийся густой струей. Тряхнула волосами, облокотилась спиной о стену, скрестила под грудью руки.
— Не веришь мне? — со смешком спросила, снисходительно глядя на Варю. — Иди проверь. Можешь даже не разуваться.
Ноги сами понесли к комнате в конце коридора. Дверь была приоткрыта, в комнате горели лампы, и из дверного проема лился неверный свет светильников. Шла туда и чувствовала, будто сам воздух сопротивляется, не хочет подпускать ее к комнате. И все равно шла, не в силах остановиться.
Подошла, застыла в дверном проеме. Комната, ничуть не изменившаяся с четверга. Все тот же матрац на полу, те же тома Большой Советской Энциклопедии вместо тумбочек. Только кровать в беспорядке, половина подушек валяется на полу. Вперемешку с одеждой.
Знакомое чувство: мозг выхватывал отдельные детали картинки, не соединяя ее вместе. Вот Варя видит узкую зеленую юбку школьных цветов. Рядом — прозрачный бежевый чулок, причудливо оплетающий смятую подушку. У тумбочки пустой стакан.
А на самой кровати… Наверно, если бы ее в этот момент ударили под дых, Варя бы почувствовала себя лучше. Глеб лежал на спине, закинув руку за голову. Светлые волосы смялись на сторону, на лице испарина, грудь вздымается чуть быстрее, чем должна. Поперек тела накинуто одеяло, криво спадающее на пол.
В ушах громко зашумело, глаза защипало. Варя покачнулась, задела ногой пустую бутылку, кем-то забытую у порога. Та неожиданно громко звякнула в пустой тишине квартиры. Глеб дернулся, потревоженный звуком. Открыл глаза, увидел ее. Дернулся, схватился за одеяло.
— Варя?.. — растерянно пробормотал он, щурясь. Голос хриплый, слабый.
Варя попятилась назад, путаясь в собственных ногах. Стало жарко, так жарко, что хотелось выпрыгнуть из кожи. Шарф, обернутый вокруг шеи душил, а пальто сковывало движения. Она рванула к выходу, не видя дороги. Пробежала мимо Вики, довольно смеющейся.
Выбежала из квартиры, ударила рукой по кнопке вызова лифта. Хорошо, что он еще не уехал. Серебристые двери бесшумно открылись, и Варя, снова споткнувшись, ввалилась внутрь, не глядя нажимая на кнопки.
Тело сотрясала дрожь, глаза жгло, дышать было так тяжело, будто ее придавило кувалдой. Она привалилась к стене и медленно сползла по ней вниз, трясясь всем телом.
Как он мог?
Как?..
========== Часть двадцать пятая, напряженная ==========
Дорога домой вылетела из памяти, словно старый пронесшийся мимо сон. Вот бы и остальной день пронесся мимо также, без остановок по пути. Варя бездумно брела по улице, касалась турникета проездным, заходила в вагон и слушала станции. Пришла в себя она только в тот момент, когда споткнулась о снятый ботинок и упала на пол в прихожей, больно ударившись коленями о доски.
Боль отрезвила, заставила увидеть себя будто со стороны. Она сидела, баюкая ушибленную ногу, поджав поl себя вторую, а левая нога все еще в ботинке, хотя она уже почти дошла до гостиной. Пальто валяется на полу, шарф болтается на шее, опасно затянувшись узлом на горле. Пиджак наполовину снят, повиснув на одном рукаве, все еще надетом на руку. А рядом стоит Барни и смотрит на хозяйку недоуменно, будто пытаясь понять, что же это за игра такая?
Варя посмотрела на край отражения в зеркальной раздвижной дверце шкафа, засмеялась, сама не понимая почему. Стало жарко, так жарко, будто она не человек, а взрывающийся вулкан. От этой мысли — что она сейчас раскалится и взорвется, выплевывая красными искрами огонь и лаву, — стало еще смешнее.
Варя смеялась и смеялась, не в силах остановиться, а потом, без перехода, зарыдала, так же сильно.
Барни подошел к хозяйке, наклонил морду к ее голове и большим шершавым языком облизал мокрые от слез щеки. Потом плюхнулся прямо на пальто, снова лизнул. Варя обняла его шею обеими руками, спрятала лицо в короткой черной шерсти и зарыдала еще сильнее.
Как, как он мог так с ней поступить?
Мысли роились в голове, не формируясь до конца, оставаясь смутными полуфабрикатами. Кажется, звонил телефон, забытый в кармане пальто. Задорная мелодия раздавалась прямо из-под хвоста пса, вздрагивавшего от вибрации, но стойко терпевшего. От этого становилось еще смешнее, и Варя снова начинала хихикать, только чтобы через мгновение затрястись от рыданий.
К тому моменту, когда хлопнула входная дверь, впуская домой Марьяну Анатольевну, Варя сидела, молча уткнувшись в пса, опухшая от слез.
— Господи, Варя, — бросилась к ней мать с порога, не снимая ботинок на высоких каблуках. — Варя, что случилось? Варя?
Она что-то говорила, но Варя не понимала. Все происходящее доходило до нее словно через толстое одеяло, которым она укрылась от окружающего мира. Или словно через толщу воды. Она — на дне, а все остальные — далеко-далеко.
Марьяна Анатольевна подняла ее на ноги, поддерживая за плечи. Варя послушно стояла, пусть и не понимая зачем. В голове царила умиротворяющая пустота, которой хотелось поддаться, в которой хотелось раствориться. Лишь бы не видеть раз за разом Вику, выходящую из темноты, в одной только белой рубашке.
Марьяна Анатольевна завела Варю в ванну, усадила на край ванны, положив на него толстое махровое полотенце. Хотя Варя бы холода все равно не почувствовала. Белый свет лампочек резал глаза, болело саднившее горло, кажется, она сорвала голос. Но в остальном — приятное безразличие желанной пустоты.
Мама осторожно сняла с неё рубашку, покрытую темными разводами слез, смешанных с тушью. Потом достала из шкафа мягкую губку, намочила ее в тёплой воде, и стала умывать, постоянно приговаривая тонким голосом что-то невразумительное. Варя все равно ее не понимала. Больше всего ей хотелось лечь на коврик, а ещё лучше — в ванну, закрыть глаза и забыться сном без сновидений.
Ей удалось это сделать довольно скоро, как ни странно. Будто Марьяна Анатольевна читала ее мысли. А может, она просто видела, что ни на какие разговоры дочь не способна.
Мама завела ее в комнату, посадила на кровать. Достала из шкафа чистую пижаму в мутантского вида цветочек, состоящую из большой мягкой рубашки и длинных просторных штанов. Обычно Варя бы стала отбиваться от подобного одеяния. Сегодня только мазнула безразличным взглядом и послушно подняла руки, чтобы надеть рубашку.
Марьяна Анатольевна разобрала постель, откинула одеяло и уложила дочь на подушку. Потом поджала губы, вышла. Вернулась через несколько минут со стаканом воды в руке. Дала его Варе, а та, даже не глядя, послушно выпила, чуть поморщившись.
Жидкость была сладковатой и имела легкий привкус лекарств. Рот свело, но Варя проглотила, понимая где-то глубоко, там, где ещё сохранилась адекватность, что так надо. Выпила и легла щекой на прохладную подушку, радуясь, что можно закрыть глаза.
Кровать стала кружиться, идти волнами, будто Варя не в своей комнате, а где-то на море, качается в бушующих водах. Мягкими лапками стала охватывать дрема, накатывающая, словно прилив.
Варя ещё успела услышать, как мама говорит с кем-то, наверное, по телефону, говорит громко, а в голосе слышится страх, а потом волны унесли ее в долгожданную пустоту.