Проснулась Варя резко, неожиданно, без приятного перехода между сном и явью. Будто что-то вытолкнуло ее из липкой темноты, в которой не было снов и кошмаров.
Открыла глаза и поморгала, привыкая к темноте. По ощущениям она проспала немного, несколько часов. Значит, ещё ночь того же дня? Варя скосила глаза на тумбочку у кровати: стоял стакан с водой, рядом с ним лежала аскорбинка. Варя не смогла не улыбнуться. Конечно же, воду оставила мама. Она ведь знала, что после успокоительных она просыпается с жуткой жаждой. А аскорбинка — их старая шутка. Когда Варя была маленькой, она верила, что аскорбинка лечит все болезни. Правда, тогда аскорбинкой называли все подозрительно выглядящие горькие таблетки. На вопрос, почему одна аскорбинка вкусная, а другая — гадкая, мама пожимала плечами и говорила, что ее сделали из недозрелых апельсинов. А Варя верила.
В голове было мутно и туманно. Потрогала на себе пижаму — Варя такую бы ни за что не надела. Она даже не знала, что в ее шкафу есть такое непотребство. Нахмурилась, пытаясь понять, что случилось, а потом — внезапно, словно разбилось темное стекло и осыпалось осколками к ее ногам, — к ней пришло осознание.
Глеб.
От одной мысли стало осязаемо больно, будто кто-то вонзил в грудь двузубую вилку и несколько раз провернул. Варя зажмурилась, чувствуя, как на глаза снова наворачиваются слезы, и замотала головой, прогоняя мысли. Потом, понимая, что еще немного и снова впадет в буйство плача, представила, что кладет Глеба в картонную коробку, заклеивает ее скотчем и убирает в метафорической шкаф на чердаке ее разума. Пусть лучше побудет там.
Это немного помогло. Запретив себе думать о том, что случилось всего лишь несколько часов назад, Варя перевернулась на бок и подтянула подушку под щеку. Закрыла глаза, попыталась снова вернуться в благословенное ничто сна, но тот идти к ней отказывался. Промучившись еще минут пятнадцать, усиленно удерживая веки закрытыми, Варя сдалась и села на постели, откидывая одеяло. Тело требовало хоть какого-то движения.
Морщась от холодного пола, по которому шел ночной сквозняк, Варя вышла из комнаты. Сходила на кухню, попила воды, посмотрела задумчиво на шоколадку, но есть не хотелось. Вообще. Симптомы были знакомые, но насиловать организм и делать то, чего ей совсем не хотелось, Варя не стала. Потом ее все равно заставят поесть, а пока — пока можно было и попотворствовать своим неврозам.
Ноги сами несли ее вглубь коридора. Пустота, поселившаяся внутри, требовала чего-то, чего-то неопределенного. Пока Варя лениво размышляла, что же такое хочет ее усталая душа, как ноги донесли ее до простой двери без опознавательных знаков. Двери, которая всегда была закрыта, а в комнату, что скрывалась за ней, входила только уборщица.
Не отдавая отчета в своих действиях, Варя протянула руку и дотронулась до ручки. Она была холодной, металлической, гладкой. Короткий выдох — и Варя нажимает на нее, а где-то в отдалении проскальзывает удивление.
Дверь открылась с легким скрипом. В нос ударил запах пыли, который царил во всех заброшенных помещениях. Пусть комната не была заброшена в прямом смысле этого слова, но кратких визитов уборщицы было явно недостаточно для того, чтобы сохранить внутри уют жилого дома. Варя поморщилась, все же делая глубокий вдох, и вошла внутрь, мягко затворяя дверь за собой.
Дыхание перехватило. Варя прислонилась спиной к двери и закрыла глаза, медленно считая про себя. Она и сама не понимала, зачем зашла в эту комнату. Она не делала этого пять лет и могла бы не заходить ещё пять. И все-таки, что-то заставило ее подойти и открыть дверь.
Постепенно дыхание пришло в норму. Сердце выровняло ритм, не стуча, словно пытаясь сломать рёбра и вырваться наружу. Дерево за спиной медленно нагревалось и уже не холодило спину и затылок. Варя легонько стукнула головой по нему, убеждаясь, что она действительно стоит здесь, и что это все не сон. Ей ведь действительно могло все это сниться. И сквозняк на полу, холодящий босые ноги, и тупая боль в груди, скорее придуманная, нежели реальная. Ведь сердце — это только мышца, которая качает кровь по телу. Оно не может разбиться, не может болеть из-за глупости. Ведь не может же?
Варя сделала глубокий вдох и открыла глаза.
Комната Алины была такой же, какой она ее помнила. Те же бледно-розовые, почти белые обои, тот же толстый темный ковёр на полу, мягкий на вид, но на самом деле жесткий. Когда-то давно Алина на нем упала, споткнувшись о сумку, и стёрла колени до крови. На самом деле ковёр был густого розового цвета, темного, почти фиолетового, но в ночной темноте он казался чёрным. Варя сглотнула.
Слева у стены стояла кровать, деревянная, со столбиками, на которых были повязаны разноцветные ленточки. Ленточки повязала Варя на последний день рождения Алины. Она прокралась ночью, специально дождавшись, пока сестра уснёт, и повязала бантики, криво и косо, но Алине так понравилось, что она отказалась их снимать вообще.
На одном конце на пушистое покрывало были накиданы маленькие подушечки, а с другой стороны, занимая почетное место у изголовья, сидел облезлый медведь. Вид у него был… жуткий, если не сказать иначе. Когда-то густая шерсть кое-где облезла, вместо глаз были выпуклые пуговицы, друг другу не подходящие, левая лапа была пришита грубыми чёрными нитками, ярко выделявшимися на сероватом меху. Таким он был ещё при Алине, и та отказывалась его выкидывать. Каждую ночь она засыпала только с этим медведем в обнимку и впадала в крик сразу же, когда мама предлагала купить ей другого, нормального медведя. И теперь Алины уже давно не было, а медведь все также ждал ее. Варя сморгнула слезы и отвернулась.
Напротив кровати, у другой стены, стоял туалетный столик с большим зеркалом как в гримерке. По раме шли маленькие лампочки, светившиеся белым ясным светом. Алина называла его «злым зеркалом», потому что такой свет показывал все недостатки, каждую складочку и каждое несовершенство. Но красилась она все равно возле него. Потому что если в злом зеркале не видно прыща или мешков под глазами — значит их не увидит никто.
На столике царил творческий косметический беспорядок. Стояли вперемешку старые помады, загустевшие блески для губ. В ряд, словно бравые солдаты, были выставлены пузырьки духов, которыми уже давно никто не пользовался. Любимыми у Алины были те, что хранились в похожем на каплю пузырьке. Она берегла их как зеницу ока и душилась ими только в особых случаях. Когда Алина собиралась на свидание — а Варя сидела на кровати, поджав ноги под себя и наблюдая за ее сборами, в комнате всегда пахло именно ими.
В центре столика лежала забытая расчёска с несколькими запутавшимися светлыми волосками в зубчиках. А под расческой зажат огрызок тетрадного листа, на котором чужим почерком нацарапан выцветший номер телефона и подписано «Игорь», а рядом с именем — нарисованное фломастером сердечко. Интересно, подумала Варя, а этот Игорь ждал ее звонка? Знает ли он, что с ней случилось? Или решил, что симпатичная блондинка просто его продинамила?
Варя взяла пузырёк в форме капли в руки, сняла крышечку, поднесла к носу. Крышка почти не пахла, сколько бы она не нюхала ее. Тогда Варя подняла пузырёк над головой, взболтала его и брызнула несколько раз, чувствуя, как холодная морось падает на лицо. Медленно втянула носом воздух и улыбнулась.
На зеркале, заткнутая за раму, висела фотография: Алина в ярком желтом платье с рисунком из крупных цветов, Лёша, выглядящий чуть старше Вари сейчас, и сама Варя, сидящая у него на коленях, замотанная в куртку словно в смирительную рубашку.
По щекам потекли слезы, но на этот раз Варя была им рада. Словно вместе с дверью в комнату сестры открылось что-то внутри неё, что-то, что она держала под замком все эти годы, будто прятала от самой себя.
Варя коснулась пальцем лица Алины на фотографии, потом посмотрела в зеркало на себя. Они были разными, но одновременно очень похожими. Тем самым мистическим образом, каким похожи разновозрастные друг на друга, будто взяли лицо и разделили его на двоих. Хотя ничего мистического в этом не было, ведь Лёша — до всех его выматывающих тренировок, — был точно также похож на них, пусть и в мужском варианте. Обычная генетика. И все равно Варе казалось это чем-то таинственным и волшебным.