И все-таки Алина была мягче, женственней. В ней было больше того неуловимого, девчоночьего. В этом она была похожа на маму, которая, казалось, была воплощением мягкости. А Варя — теперь она видела это ясно, — была жёстче. Это читалось в твёрдой линии губ и в насупленных бровях, и в выражении серых глаз — холодных, словно зимняя стужа. У Алины глаза всегда смеялись и улыбались.
Из комнаты уходить не хотелось. Варя прошлась мимо этажерок с книгами, внимательно изучая коллекцию сестры. Посмотрела на беспорядок на письменном столе: учебники и тетради навалены хаотичной горкой на одной стороне, на другой боком стоит старый белый ноутбук. Не сумев преодолеть любопытство, Варя подсоединила его к розетке и включила, но тут ее ждало разочарование: ноутбук был запаролен, а самого пароля нигде видно не было. Да и не стала бы Алина оставлять его на видном месте. Вздохнув, Варя выключила ноутбук и вернула его на место. Эта тайна так и останется неразгаданной.
Наконец, когда каждый угол комнаты был внимательно изучен и орошён солёными слезами, то и дело брызжущими из глаз, Варя подошла к постели и улеглась на пушистый плед, сворачиваясь в комочек. К груди прижала мишку Алины и закрыла глаза. Спать не хотелось, но хотелось вспоминать сестру и думать о ней.
Какой бы она была в семнадцать лет? Какой бы была в двадцать? Что бы делала сейчас, на кого пошла бы учиться, жила бы все ещё с ними или переехала бы, как Лёша?
Вопросы роились у неё в голове, и впервые за долгое время Варя не отбивалась от них, пытаясь спрятать в самый дальний уголок сознания, где будет не так больно сознавать, что ответов на них она уже никогда не получит. Вместо этого Варя представляла себе, какой бы была их жизнь, будь Алина жива. Были бы они безоблачно счастливы, или жизнь все равно сгладила бы эту деталь другими невзгодами?
А самое главное — что бы Алина сделала, будь она на ее месте? Признаваться в этом не хотелось даже самой себе, но сейчас этот вопрос больше всего волновал Варю. Как бы она хотела сейчас сесть рядом с сестрой, обнять ее и рассказать обо всем, что ее тревожит… Алина бы нашла правильные слова, чтобы вернуть в ее душу спокойствие. Ведь наверняка бы нашла. Она бы выслушала ее, не перебивая, подумала бы, а потом рассказала бы какую-нибудь историю, которая случилась с ней или с одной из ее многочисленных знакомых, в которой была бы глубокомысленная мораль.
Варя представляла, как говорит с ней, а сестра отвечает, и вдруг поняла что совсем не помнит ее голоса. Помнила ее лицо, пусть и смутно, но память можно было освежить фотографиями. А вот голос… Он стерся из разума, будто его там и не было. Тогда Варя решила, что голос у Алины был мелодичный, похожий на мамин. Такой же мягкий, как ее глаза. А когда Алина смеялась, то он становился немного хрипловатым, будто она много кричала на холодном воздухе.
Варя так замечталась, что не заметила, как наступило утро. Сначала прозвенел будильник в спальне Марьяны Анатольевны, потом глухо заворчал Барни, цокая когтями по паркету. Барни прошёл в Варину комнату, ударил по двери лапой, открывая ее, зашёл внутрь. На какое-то время стало тихо, а потом снова раздалось цоканье, только уже в обратном направлении. Пёс, не найдя хозяйку на месте, пошёл будить вторую хозяйку. Беды бедами, но завтрак — это святое. Снова прозвонил будильник, послышался недовольный голос мамы, выговаривавшей псу. Но дело было сделано: Варя услышала глухие шаги и шарканье тапок по полу: Марьяна Анатольевна побрела мимо неё в ванну, умываться.
Варя вздохнула. Вот и кончилась ночь, кончилась тишина. Ей хотелось бы погрузиться в неё навсегда, но это было просто невозможно. Сейчас мама умоется и пойдёт проверять ее, Варю. А не найдя ее в комнате, начнёт нервничать и искать ее по всей квартире. Будет бегать из комнаты в комнату и даже не подумает заглянуть сюда.
Так и случилось.
— Варя? — раздался испуганный голос Марьяны Анатольевны из-за стенки.
Варя вздохнула, поправила прижатого к груди медведя. Можно было и дальше лежать тихо, молча, не подавая признаков жизни. Но она и так уже почти довела мать до родимчика, и усугублять ей не хотелось.
— Я здесь! — проговорила она так громко, насколько смогла. Голос был хриплым, надорванным. Горло тут же засаднило. И все-таки она его вчера сорвала.
Послышался грохот. Потом, на несколько минут, тишина, а потом снова шаги. Дверь открылась, в дверном проёме показалась Марьяна Анатольевна. Глаза были опухшие, под ними залегли темные синяки.
Мама остановилась в дверях, растерянно глядя на неё. Внутрь она не шагала, только держалась за дверной косяк пальцами, сжимая их крепко, так, что они побелели.
— Что… Что ты… здесь делаешь? — спросила Марьяна Анатольевна потерянно, быстро переводя взгляд с предмета на предмет.
— Лежу.
Ответ был прекрасен в своей очевидности.
В любое другое время Марьяна Анатольевна бы нахмурилась, одернула дочь и устроила бы минутку нравоучений на тему уважительного общения с матерью. Теперь же она только моргнула, снова огляделась растерянно, быстро кивнула и ушла, закрыв за собой дверь. Варя заметила, как ее глаза блеснули.
Варя вздохнула и опять закрыла глаза. Лежать так — в тишине и одиночестве, было приятно. Вставать с кровати не хотелось, да и было незачем. Конечно, будь она самую капельку ответственней, Варя бы направилась собираться в школу: завтракать, гладить блузку, искать чистые колготки. Да и рюкзак было бы неплохо собрать. Вот только Варя не чувствовала в себе ни грамма ответственности. И в школу она идти не собиралась. Ни сегодня, ни завтра, ни, возможно, вообще. Может быть, еще не поздно перейти на домашнее обучение?..
Стоило ей представить, что она увидит довольное лицо Новиковой, сияющее торжествующей усмешкой, как внутри сжимался тугой ком, от которого мутило и становилось тяжело дышать. А видеть Глеба… Глеба видеть не хотелось вовсе. В идеале Варя бы желала полностью стереть его из памяти. Если бы существовала волшебная таблетка, которая позволила бы выборочно удалить что-то из воспоминаний, она бы без сомнения ей воспользовалась.
Однако долго полежать ей не удалось. Дверь снова открылась, и Варя приготовилась противостоять попыткам накормить ее и привести в чувство, но этого не произошло. Она услышала шаги, кто-то, от кого пахло мужским парфюмом, смутно знакомым, а потом кровать прогнулась. Кто-то сел рядом и положил холодную ладонь на ее голую лодыжку.
Варя открыла глаза и замерла. Рядом с ней сидел Петр Никитович с грустным лицом и красными от недосыпа глазами.
— Папа? — переспросила Варя, не веря, что он действительно сидит рядом с ней в комнате Алины.
— Привет, Вареник, — улыбнулся тот, чуть сжимая пальцы на ее ноге.
Он все еще был в шарфе, хотя уличное пальто и снял. На волосах блестели капельки воды, а на лице будто сильнее прорезались все морщины. Одет отец был в деловой костюм, которые на нем увидеть можно было редко, пусть и сидели они на нем так, будто Петр Никитович с пеленок облачался исключительно в костюмы дизайнерского пошива.
— Что ты здесь делаешь? — спросила Варя. — У тебя же должен быть пресс-тур новой книги.
Петр Никитович вздохнул, опустил голову.
— Я прилетел сегодня утром из Новосибирска, — сказал он, глядя в пол. — Когда твоя мама позвонила… Я задержался немного, договорился о сдвиге презентации и сел в ближайший самолет до Москвы.
— Не надо было, — пробормотала Варя, утыкаясь носом в медведя. Зря она раньше не жаловала мягкие игрушки. С ними так удобно страдать, лежа в обнимку!
— Что значит — не надо? — вскинулся Петр Никитович. Он укоризненно посмотрел на дочь, сглатывая. — Когда Марьяна вчера позвонила… Варя, у нее был такой голос, что я самое плохое подумал. Что снова… — Петр Никитович мотнул головой и сжал ее лодыжку. — Ты не представляешь, что это такое. Я поседел, пока доехал.
— Со мной все в порядке, — буркнула Варя.