За стеной стали раздаваться громкие голоса, началась перемена. Варя, потревоженная шумом, поежилась и прижала колени ближе к груди, пытаясь накрыть ноги юбкой побольше. Ей стало холодно, неожиданно, будто подуло зимним ветром.
Прозвенел еще один звонок, гомон постепенно стих. Начался пятый урок, а экзамен должен был закончиться совсем скоро. Внезапно раздался протяжный скрип, повернулась ручка и дверь открылась. Варя встрепенулась, потирая заспанные глаза, и повернула голову на звук. Вот только вошла не Аля, а Глеб.
Сердце закономерно пропустило удар, а Варя застыла на месте, подняв руку, чтобы откинуть с лица упавшую на него прядь волос, да так и не сумев ее донести.
Светлые волосы, как обычно, художественно растрепаны, глаза блестят, лицо бледное, покрытое синяками, губа пересечена красным шрамиком, на щеках зарождающийся румянец. Как обычно, ослепительно белая рубашка с расстегнутым воротником, небрежно повязанный галстук, серебристый жилет, блестящий на солнце. Странный контраст между разбитым лицом и тщательно продуманной одеждой.
Варя смотрела на него молча. Говорить не хотелось, да и нечего было ей ему сказать. Раньше в голове роились мысли, да что там мысли, целые монологи, которые она хотела кричать в его лицо, кричать так громко, чтобы голос сорвался. Теперь… Теперь не хотелось ничего.
— Ну ведь ты говорила, что в случае апокалипсиса искать тебя либо здесь, либо в библиотеке… — произнес Глеб, и его голос прозвучал во внезапной тишине словно тревожный набат. Он слабо усмехнулся: — В библиотеке я уже был, а у нас… у нас и правда апокалипсис.
Варя продолжала молчать. Она почувствовала себя такой же пустой, каким был рюкзак: только оболочка и никакого наполнения. Видя, что реакции на его слова не следует, Глеб опустил взгляд вниз и закрыл за собой дверь. Варя напряженно сжалась.
Закрыв за собой дверь, Глеб сунул руки в карманы, перекатился с пяток на носки и обратно. Головы он так и не поднял, и Варя не была уверена, что она этого хочет. Или хочет?
Глеб откашлялся, вытащил из кармана руку и взлохматил волосы в нервном жесте.
— Варя, — сказал он, поднимая глаза на нее. — Мне нужно тебе многое объяснить. Я не знаю, как начать и с чего, но, пожалуйста, послушай меня. — Выдохнул, потер лоб, переступил с ноги на ногу. — Варя, в прошлый раз…
— Нет.
Варя сама удивилась тому, как спокойно и равнодушно прозвучал ее голос. Она спустила ноги на пол, оправила юбку на коленях, заправила за уши волосы, потом встала и подхватила с пола рюкзак.
— Нет? — переспросил растерянно Глеб.
— Нет, — повторила она, закидывая рюкзак на плечо. — Я не хочу тебя слушать.
Глеб открыл рот, чтобы возразить — возмущение так и сверкало в его зеленых глазах, — но Варя, совершив невероятный прыжок вперед, вытянула руку и закрыла ладонью его рот, чем немало удивила и его, и себя. Глеб замер, глядя на нее с затухающим возмущением, сменяющимся удивлением.
— Нам не нужно говорить, — тихо произнесла Варя, не отнимая руки. — Я не хочу ничего слышать. Ни твоих оправданий, ни извинений, ни-че-го. — На лице сама собой появилась горькая усмешка. — Я сама виновата. Вспылила, а ты, как обычно, не так это понял. Нет ничего между мной и Матвеем, — Варя отвела глаза в сторону, но потом сразу же вернула их на место. — И никогда не будет. Он мой друг, хороший друг, но и только. А ты… — Варя покачала головой. — То, что я почувствовала в тот момент, когда увидела Вику и тебя… — В груди зародился судорожный вдох, но Варя его подавила. — Это никак не исправить и уже не изменить. И никакие твои слова тут ничем не помогут.
С каждым словом Вари глаза Глеба становились все больше, пока не стали напоминать пятирублевые монеты. Он не пытался отстраниться или убрать ее руку, просто стоял, застыв, словно изваяние, и смотрел на нее, внимательно слушая. А может, он и не слушал, Варя не была в этом уверена. Но все равно говорила, пока могла. А договорив, убрала-таки руку от его лица и вышла в коридор, мягко закрывая за собой дверь.
*
Конец апреля для учеников школы «Кленовый лист» значил не только приближающиеся майские выходные, грядущий выпускной и мучительные экзамены, но и еще один Пижамный день, которого школа ждала чуть ли не больше, чем маленькие каникулы.
К тому же за окнами набирала силу весна, что не могло не сказываться на всеобщей эйфории и расслабленному состоянию. Противоборство между холодом и теплом, как обычно, кончилось внезапно и как-то слишком резко: вот только было холодно, шел ледяной дождь, лежали грязные серые сугробы, как вдруг засветило солнце, запахло предстоящим летом, и люди сменили теплые пуховики на легкие пальто и куртки. Небо все чаще было голубым, прилетали птицы, а те, кто оставались на зиму, чирикали как-то особенно весело.
Школа была похожа на маленький муравейник. Маленький — в масштабах Москвы, конечно. Было как-то слишком шумно, слишком оживленно, казалось, будто по коридорам то и дело кто-то копошится, ни на минуту не останавливаясь в этом буйном танце развития.
Варя, находившаяся в неком радостно-недоуменном анабиозе, смотрела на все это оживление с отстраненностью наблюдателя, будто все вокруг происходило не с ней. После памятного разговора, а точнее монолога ее Астахову — почти письмо Онегина Татьяне, только наоборот, — прошло почти две недели, за которые в ее мятущейся душе восстановилось подобие мира.
Волосы, после очередного визита с Матвеем в салон, стали на несколько тонов светлее. Из темного шоколада они стали цвета холодного чая. По крайней мере, так утверждала мастер, которая взирала на ее голову с маниакальным огнем в глазах. Сразу видно — профессионал. Сама Варя, хоть убейся, никакого холодного чая в своих космах не видела. Цвет все еще был темным, коричневым, но с легкими светлыми тенями, будто окрашенную черным медь долго терли и наружу стали проступать золотистые тона.
Как и следовало ожидать, это не осталось незамеченным. Одноклассники удивленно смотрели на нее, когда Варя утром заходила в классную комнату. И ведь было с чего: последние пять лет угольно-черная и бледная Ворона внезапно стала светлеть, да еще и выглядеть куда свежее и здоровее, чем раньше. Варя и сама это видела.
И как-то неожиданно обнаружилось, что внимание окружающих ее не тяготит, как раньше. И взгляды, и недоуменные шепотки воспринимались проще, легче, а когда бесцеремонная Ника, подрагивая носиком, подлетела к ней на перемене и стала осторожно расспрашивать на тему смены имиджа, и, набравшись наглости, начала задавать провокационные вопросы про Глеба и их отчуждение друг от друга, Варя медленно выдохнула, а потом… улыбнулась. Если бы Варя накинулась на нее с воплями, вряд ли бы Ника удивилась больше.
— Скоро выпускной, все изменится… Вот я и решила начать меняться заранее, — ответила Варя, заправляя за ухо прядку. — А Глеб… — Варя пожала плечами. — Социальный эксперимент себя не оправдал.
— То есть, вы расстались, — с оттенком вопроса произнесла Ника, грызя карандаш.
— Думаю, что можно сказать и так, — помедлив, кивнула Варя. А внутри что-то дрогнуло и ухнуло вниз.
А потом она повернулась, чтобы уйти, и это самое что-то ухнуло еще раз: сзади, в нескольких шагах, но в зоне слышимости, стоял Астахов. И вроде бы ничем не выдал того, что услышал девочек, но уши его порозовели, а руки напряженно дернулись. Не выдержав влияния момента, Варя отвела глаза и ушла в кабинет, надеясь только, что она зашла в тот, что нужно.
Последние две недели, видимо, проникнувшись ее словами, Глеб держался от Вари в стороне. Он ничего не сказал, когда Варя отсела от их теплой компании к окну, за пустующую последнюю парту. А когда Лиля недоуменно спросила его о чем-то, кивая в сторону Вари, усиленно делавшую вид, что она не смотрит на них, Глеб только покачал головой и что-то коротко ответил, на чем дискуссия и кончилась, не успев начаться.