Отличался только пейзаж за окном. Тогда, полгода назад, шел снег, и снежинки завораживающе красиво кружились в воздухе, подсвечиваемые фонарем. Теперь же снега не было, небо было черным, бесконечным, пустым, только фонарь продолжал ярко светить, как ни в чем не бывало.
Варя поставила чайник, достала себе огромную глиняную чашку, выбрала заварку. Среди пакетиков совершенно неожиданно нашелся зеленый чай с жасмином, и когда Варя опустила пакетик в кипящую воду, по обсерватории поплыл насыщенный запах жасмина.
Варя добрела до дивана, осторожно держа в руках обжигающе горячую, полную до краев чашку. Поставила ее на стол, уселась на диван, закуталась в плед словно бабочка в кокон, только руки да макушка и торчали. Закуталась и закатила глаза: и как она теперь дотянется до ноутбука и чашки с чаем?
Варя раскуталась, наклонилась к ноутбуку, думая, что включить. В планах было посмотреть новые серии из тех, что она пропустила, но душа требовала чего-то в меру слезливого и са-а-амую капельку страдательного. Хотя кого она обманывает… Решительно прокрутив список скаченных фильмов, Варя ткнула мышкой в «Отпуск по обмену», взяла в руки чай, закуталась в плед посильнее и приготовилась страдать.
Как только заиграли первые звуки вступления, в груди знакомо защемило. Варя всегда любила этот фильм, да и как его можно было не любить? Такие нереальные, на первый взгляд, истории героев, и в тоже время такие жизненные.
Когда Варя услышала тихий протяжный скрип, Камерон Диас в роли Аманды прыгала с бокалом вина в руке под заводную музыку «The Killers». Сначала она решила, что ей показалось, что это сквозняк шалит в проклятой обсерватории, но потом почувствовала на себе взгляд с нотками чего-то неопределенного, от чего на шее дыбом поднимались волоски. Варя поежилась, уговаривая себя, что ей правда послышалось, а это все — шаткие нервы, но потом скрип повторился вновь, и она, не выдержав, резко обернулась.
И расплескала по ногам чай от удивления.
В дверном проеме, держа рукой приоткрытую дверь, стоял Глеб.
Варя уже была готова замереть на месте с открытым ртом или выпасть в осадок в стиле любимых героинь остиновских романов, но пролитый на ногу чай помешал ее прозаическим планам. Вместо этого Варя чертыхнулась и задергала ногой, пытаясь одновременно поставить чашку на столик, не расплескав оставшееся.
— Сильно обожглась? — спросил Глеб, подбегая к ней.
Варя отдернула ногу от его загребущих рук, которые протянулись к Вариной конечности с неопознанными целями. Глеб укоризненно моргнул и отодвинулся, а потом сел на диван, не дожидаясь приглашения. В его пользу стоило сказать, что сел он к самому подлокотнику, пытаясь соблюсти между ними хоть какую-то дистанцию, но сделать это было сложно: Варя в своем стремлении превратиться в страдающий кокон из пледа уселась ровно по центру не такого уж и большого дивана.
Пока Варя, продолжая приглушенно чертыхаться, вытирала покрасневшие ноги свободным краем пледа, Глеб сидел на своем месте и, кажется, даже не дышал. Наконец, когда Варя уселась более-менее ровно и воззрилась на него, нахмурив брови, он оттаял и повернулся к ней.
— Что ты здесь делаешь? — спросила она, опередив его. Глеб только рот раскрыть успел. Закрыл его, взлохматил рукой волосы, потерев лоб.
— Нам нужно поговорить. Мне нужно с тобой поговорить, — сказал он, глядя на нее.
— Глеб… — вздохнула Варя, чувствуя усталость. Больше всего на свете ей хотелось забыть все, что произошло.
— Нет, ты выслушаешь меня, — перебил ее Астахов, и голос его стал неожиданно жестким. — Я и так поддался на уговоры и дал тебе две недели на то, чтобы прийти в себя. И — насколько я вижу — ты теперь в полном порядке. Теперь моя очередь.
Варя только смотрела на него, удивленная. В голубоватом свете экрана и электрическом отблеске фонаря, черты его лица, и без того достаточно четкие, заострились, стали тверже, а в глазах было незнакомое ей выражение. Впрочем, Варя никогда не была мастером чтения лиц.
Глеб смотрел на нее настойчиво, с упрямством на лице. Он был как никогда серьезен, и Варя не могла не откликаться на эту серьезность. В ней всколыхнулось раздражение и обида, но эта серьезность подавила их и заставила улечься, вяло трепыхаясь, на дно.
Потянувшись к забытому ноутбуку, Варя щелкнула мышкой, останавливая фильм, который так и продолжал идти, на паузу, плотнее натянула плед и повернулась к Астахову.
— Хорошо, — сказала она, гордясь от того, каким спокойным был ее голос. — Я слушаю.
Глеб выдохнул, сглотнул, снова взлохматил волосы, нервничая. Но взгляд его не потерял ни грамма решительности, и даже, кажется, поза стала воинственной.
— Между мной и Викой ничего не было, — произнес он и добавил, видя, как закатываются в насмешке глаза Вари и она готовится ответить что-то резкое. — Нет, поверь мне. Между нами действительно ничего не было. После того, как я попрощался с тобой в актовом зале, — его скулы порозовели, а Варя, не выдержав, опустила глаза на руки. Она тоже помнила, как именно он с ней прощался, — я поехал к Марку. Не смог оставаться в школе, а дома… Дома тоже не хотелось быть. Марку я даже ничего не сказал, просто пошел к бару и окопался там. Надолго. Я помню, что Марк отвез меня домой, сгрузил в кровать, кажется, раздел. А потом — как ты стоишь над моей кроватью, и на твоем лице такое выражение… — Глеб качнул головой. — Ты убежала, а потом я увидел Вику. Я даже решил сначала, что допился до белочки. А она все продолжала смеяться, как ненормальная, лезла ко мне, повторяла какой-то бред про то, что теперь нам никто не помешает… Она все подстроила, Варь. Эта стерва все подстроила и сделала так, чтобы ты ей поверила. И ты поверила, а я ничего сделать не смог, — закончил он.
На обсерваторию опустилась тишина. Оглушающая, плотная, такая, что можно резать ножом и раскладывать на тарелке. Варя поежилась от внезапно налетевшего на нее холода, натянула на плечах плед — и этот звук разнесся по обсерватории как шелестящее эхо, заставляя вздрагивать от своей внезапности.
В голове, словно одинаково заряженные частицы, роились мысли, внося хаос и сумбур. Варя хотела, ох как хотела, чтобы слова Глеба были правдой, но сомнения грызли ее червяком изнутри. Разве не сказал ли бы он все, что угодно, лишь бы заставить ее поверить? Варя скосила глаза на Астахова и тут же отвела их прочь, увидев, что он смотрит на нее, неуверенно закусив губу. И так это не вязалось с той серьезностью, с которой он требовал, чтобы она его выслушала, что Варя не выдержала. По щекам полились слезы, и она отвернулась, яростно утирая их.
— Ты… ты плачешь?
— Я теперь всегда плачу, — буркнула Варя, орошая слезами плед. Слезы лились из глаз вопреки ее воле, и она никак не могла заставить себя прекратить. — Прорвало плотинушку.
Диван дрогнул, старые пружины пошли волной, когда Глеб пододвинулся к ней и притянул к себе, обнимая ее со спины и прижимая к себе мягко, но непреклонно.
Варю окутал густой аромат лимона и мяты. И где-то под этим — сосны. От его рук и груди шло обжигающее тепло, а от объятий — странное спокойствие, заглушающее рвущийся наружу плач.
— Прости, прости меня, пожалуйста, — прошептал Глеб, касаясь щекой ее волос. — Прости, что я вел себя, как идиот, что не слушал тебя и считал, что знаю лучше.
Он продолжал шептать что-то ей на ухо, говорить какие-то несуразицы, просить прощения за все, что он успел натворить, и к чему не имел ни малейшего отношения, и все равно извинялся, будто оптом. А Варя смотрела на светящий за окном фонарь, чувствуя тепло его рук, и делала самое сложное: пыталась понять себя.
Могла ли она его простить?
Даже нет, не так. Могла ли она поверить в его слова? Что все, что она увидела в его квартире, было подстроено Марком и Викой?
Он ведь никогда ей не врал, поняла она внезапно. Не договаривал, уклонялся от правды, но не врал намеренно. Он не сказал ей про поступление в режиссерскую школу, но только потому, что боялся, как она отреагирует. Оправдание натянутое, но ведь не врал же.