И он заставлял ее улыбаться. Перед внутренним взором калейдоскопом пронеслось все, что между ними было хорошего: как они гуляли, держась за руки, говорили, смеялись. Как Глеб, узнав, что она не любит розы, подарил ей букет из книг. Как отвез на кладбище, как заставил помириться с отцом. Как терпел ее психи и закидоны, которых — надо смотреть правде в глаза, — за это время было не мало. Каким беззащитным он был, когда остался у них дома после того, как разругался с Алексеем Борисовичем, и не побоялся этого показать.
Варя закрыла глаза, вспоминая, как все было в тот день. Ведь Вика, еще тогда, на собрании, смотрела на нее и смеялась, будто заранее знала, что случится. И Марк — Марк, который явно дал ей понять, что не просто не одобряет ее, а откровенно терпеть не может — позвонил и попросил приехать.
Хотелось хлопнуть себя по лбу в лучших традициях идиотизма. И как она сразу не поняла, что это ловушка, так умело расставленная на одну доверчивую Ворону?
— Одного я не понимаю, — произнес негромко Глеб, вторя ее мыслям. — Как ты попала ко мне домой в тот день?
— Мне позвонил Марк, — ответила Варя, облизывая соленые губы. — Сказал, что отвез тебя домой, и теперь волнуется, как бы чего не вышло. — Она рассмеялась, но весело ей не было. — А я и поверила.
— Марк? — удивленно переспросил Глеб, и столько неподдельного недоверия было в его голосе, что Варя выпуталась из его рук и отстранилась, утирая лицо тыльной стороной ладони.
— Мне незачем тебе врать, — сказала она резче, чем намеревалась, но мимолетный укол совести ликвидировался сам собой.
Глеб нахмурился, наклонил голову, взлохматил пальцами волосы, выглядя озадаченно. Но не отодвинулся, и выбор — пересесть дальше или остаться на месте, в тревожащей близости к нему — остался за Варей. А ей выбирать не хотелось.
— Нет, я знаю, просто… Не понимаю, зачем ему это — ссорить нас с тобой… — произнес Глеб растерянно.
Варя пожала плечами, чувствуя, как по плечами скользит мягкая ткань пледа. Прядка волос упала на лицо, и она заправила ее за ухо.
— Я ему никогда не нравилась. Он мне сразу об этом сказал, что мы с тобой долго не продлимся.
Глеб поднял на нее глаза, полные недоумения.
— И ты все это время молчала?
— А смысл было тебе говорить? — скривилась Варя. — Он твой лучший друг, а я не хотела, чтобы вы из-за чего-то ссорились.
— Это не «чего-то», Варя, — вспыхнул Глеб. — Это наши отношения. Если Марк тебе грубил или делал что-то, что заставляло тебя чувствовать себя плохо, то ты должна была сказать мне! Он не имеет на это никакого права, будь он хоть трижды моим другом.
Варя снова рассмеялась, и снова в ее голосе не было веселья. Она откинулась на спинку дивана, уперевшись ногой в столик. На улице громко заиграла сигнализация раздражающим мотивом на невидимой машине. Варя смотрела на черное небо, подкрашенное золотистым светом фонаря, и внезапно кое-что пришло ей в голову.
— Помнишь, когда мы были у тебя на даче?
— Конечно. — Глеб оперся локтем на спинку дивана, оказываясь опасно близко к ее голове. По телу побежали мурашки, и Варя усилием воли подавила их.
— Когда я от тебя убежала, я позвонила Матвею и попросила его меня забрать, — сказала Варя, не глядя на него. Она и так заметила, что на его руках напряглись вены, будто точно также, как она подавляла мурашки, Глеб подавлял злость. — И никто не слышал, по крайней мере, я так думала. Дверь была немного приоткрыта, но коридор был пустой. А ты потом сказал, что тебе о том, как я уехала, рассказал Марк. Я, правда, тогда была на эмоциях и слегка не в себе, — сморщилась Варя, — но я уверена, что никто меня не видел. А значит, он либо подсматривал за нами, либо подслушивал… Либо и то, и другое. Случайно он бы не заметил, а если бы посмотрел из окна, то не увидел бы, кто за рулем.
— И что ты хочешь этим сказать?
Варя пожала плечами.
— Ты бы разобрался с лучшим другом, — произнесла она, поворачивая к Глебу голову. — Не мне судить, но он будто что-то мутит. Может быть, он думает, что помогает тебе, не знаю. — Варя скривила губы в невеселой улыбке. — Со мной он тебе уже помог.
Глеб вздохнул, покачал головой. Протянул руку и коснулся пальцами ее щеки.
— Варя… — пробормотал он. — Прости меня. Я такой идиот.
Тихие слова, а Варе все равно показались оглушающими. А прикосновение — обжигающим. Поежившись от табуна мурашек, пробежавших по телу, Варя перехватила руку Глеба, чем тот сразу воспользовался: не отвел руку, а схватил Варину ладонь и сжал так, что не вырваться. Впрочем, Варя не то чтобы усердствовала в попытках вырваться.
Все-таки было что-то странное в этой тишине, царившей в обсерватории. Казалось бы, вся школа спит, и в ее стенах не раздается ни одного лишнего звука, не вписывающегося в канву ночного бытия. И они с Глебом говорят тихо, почти шепотом, и их голоса вплетаются в ночную тишину гармонично. И все равно: каждое слово кажется Варе таким громким, будто они говорят в микрофоны, а гулкая тишина их только усиливает. А Глеб будто горит, и Варя сама сгорает под его прикосновениями. И даже жарко в пледе, несмотря на холодную весеннюю ночь.
Глеб поднес их сплетенные ладони к лицу, коснулся губами Вариных пальцев. Губы — горячие, сухие, потрескавшиеся. Варя чувствовала, как они царапают кожу на пальцах, будто Глеб кусал их так часто, что они не успевали заживать. От синяков, оставленных Лешей, не осталось и следа, а губу пересекал тонкий, почти незаметный шрамик. Возможно и он со временем исчезнет.
Он стал склоняться к Варе, медленно, все ближе и ближе. А Варя — Варя чувствовала, что разрывается надвое. Одна ее часть хотела податься вперед и прижаться к Глебу и забыть обо всем, что случилось в последний — неужели уже столько прошло? — месяц. Просто стереть из памяти все ссоры и страдания и жить дальше так, будто ничего не произошло. Но другая — о, другая ее часть заставляла сердце сжиматься и заставляла отодвигаться, отстраняться прочь. Она услужливо подкидывала разуму аргумент за аргументом, и чем больше Варя ей противилась, тем весомее они были. И, к сожалению, эта ее часть оказалась сильнее.
Выдохнув, чувствуя, как сворачивается внутри тугой узел, от которого становилось тошно и хотелось выть, Варя вскинула руку и накрыла ей губы Глеба, отклоняясь назад. Тот застыл, глядя на нее растерянно и — совсем немного — обиженно.
— Я прощаю тебя, — произнесла Варя, глядя ему в глаза. Вопрос в них стал больше. — Но… но я не могу. Не могу просто взять и начать снова с тобой встречаться и… — Она порозовела. — И все такое.
Глеб нахмурился, настойчиво отодвинул ее руку прочь.
— Почему?
Варя вздохнула, опустила глаза, снова их подняла. Как выразить словами то, что она еще и сама до конца не осознала? Не говорить же, что она руководствуется зыбким ощущением, что так будет правильно?
— Со мной… — голос изменил ей, и Варя откашлялась. — Со мной будто что-то случилось в тот день. Будто что-то сломалось или, наоборот, срослось обратно, не знаю. Я ведь тогда впервые за почти пять лет заплакала, и в комнату Алины вошла… Лежала на ее кровати и думала, вспоминала ее, представляла, какой бы она была… — Глеб наклонил голову набок, глядя на нее со странным выражением лица. — Что?
— Я как-то не отдавал в этом отчета, но в тебе и правда появилось что-то новое, — сказал он задумчиво. — И твои волосы… — Он коснулся посветлевшей прядки. — Тебе, кстати, идет. Давно хотел сказать.
— Ну вот, — торопливо проговорила Варя. — Мне нужно понять, что со мной случилось, что во мне изменилось, и как мне теперь жить дальше. Понимаешь? И я должна сделать это сама. А ты… — Варя слабо улыбнулась. — Ты меня отвлекаешь.
Глеб вздохнул. По его лицу бродили мысли, и, кажется, веселыми они не были. Он смотрел на Варю, уголки губ кривились в призраке легкой улыбки, в глазах отражался свет фонаря, а волосы казались белыми.
— Знаешь, я всегда понимал, что с тобой легко не будет, — произнес он, — но даже не подозревал, насколько.
— Я…
— Нет, подожди. — Глеб остановил ее жестом. Погладил длинными пальцами по щеке, коснулся волос. — Я слышу тебя. Не понимаю, чем именно я тебе помешаю, как буду отвлекать в этом процессе самопознания, но… Я тебя слышу, — повторил он. — Я подожду столько, сколько нужно. Только… позволь мне быть тебе хотя бы другом?