— Да что там облекать, если и так все видно? — едко фыркнул Глеб. — Сидите, воркуете, чуть ли не носом друг в друга тыкаетесь… Со мной ты даже за руки держаться отказывалась на людях, а у него сидишь на коленях при толпе — и ничего. Это тоже тебе трудно в слова облечь?
Варя со стоном хлопнула себя по лицу ладонью. Снова те же бараны, те же ворота, и та же немая пауза в стиле Гоголя. Как же ее достала эта ревность… На пустом месте! Или не на очень пустом, все-таки сегодня Матвей действительно границы допустимого ощутимо подвинул. Варя попыталась представить эту сцену со стороны. Выходило… Сомнительно.
— Матвей — это… — она беспомощно развела руками. — Это Матвей. Он как цунами, знаешь, как огромная волна, которая приливает и все сносит. — Услышав, как это прозвучало, Варя сморщилась. Делать из простых, однозначных вещей нечто сомнительное — это, определенно, талант. Она попыталась еще раз: — Он чудовищно харизматичный, я не могу на него даже злиться долго. — И снова это прозвучало не так, как она хотела.
— Я и говорю, — кивнул Глеб. — У вас с ним такие отношения, которых у нас с тобой никогда не было.
— Да он мне как внезапно обретенный старший брат! — воскликнула Варя. И поняла, что именно эти слова искала. — Мне с ним спокойно и уютно, понимаешь? Как с Лешей. И я точно знаю, что он меня воспринимает также, поэтому и не парюсь, если он ведет себя так, как ведет.
— Он с тобой флиртует, — заметил Глеб, складывая руки на груди. От этого, вроде бы незначительного, движения мускулы его напряглись, тени сместились, и Варя поняла, что на мгновение залипла. Вот уж, да уж. Захотелось стукнуть себя по голове чем-нибудь тяжеленьким, потому что мысль, внезапно сбившаяся, как-то разом перестала фокусироваться.
— Он со всем, что движется, флиртует, — произнесла, наконец, она. — А что не движется, то он сам двигает и снова флиртует.
Глеб скривился, а Варя, видя это, тяжко вздохнула. Ревность Глеба хоть и грела где-то не так чтоб очень глубоко внутри, но она от нее успела устать. Тем более от ревности в отношении Матвея. Все раздражение разом слетело, оставив за собой только каменистое дно усталости.
— Знаешь, почему он сегодня устроил это показательное выступление? — сказала она.
Глеб, не меняя выражения лица, покачал головой.
— Потому что увидел, что мне не слишком-то весело, и решил это исправить.
— И почему тебе было не слишком весело?
Варя закусила губу и отвела взгляд. Что-то ей не нравилось то, куда ушел разговор. Будто она стоит перед трясиной, кочки в которой видны едва-едва, а назад пути нет. Вообще нет.
— Это не важно, — пробормотала она.
— Нет, важно, — упрямо сказал Глеб, делая шаг к ней навстречу. — Скажи это. Вслух. Скажи.
«Скажи это, громко, скажи», — откликнулось услужливое сознание, и Варя еле сдержалась, чтобы не прыснуть. Как обычно, отсылки к поп-культуре лезли в голову не вовремя, зато отвлекали от происходящего.
— Ты… вампир, — не удержалась она.
Глеб недоуменно моргнул. На лице его крупными буквами проступило настолько явное непонимание происходящего, что плотину все-таки прорвало, и Варя, через силу, засмеялась. Через несколько секунд паровозик мыслей пришел к своей станции.
— Да ну тебя, — фыркнул он, взмахивая рукой. Варя думала, что он сейчас психанет и снова обидится, но, к счастью, Глеб тоже рассмеялся. Напряжение, все нараставшее, лопнуло, словно мыльный пузырь. Дышать сразу стало легче, да и думать тоже.
— Мне не понравилось, как на тебя вешаются, а ты и не против, — уже спокойно произнесла Варя.
— Ты могла подойти и прогнать их, знаешь ли.
Варя покачала головой.
— Нет, не могла. Я решила, что буду с тобой общаться только как с другом, и не мне командовать, с кем тебе общаться, а с кем нет. И я…
— Варь, я не понимаю, — перебил ее Глеб, облокачиваясь бедром о столешницу. Он стоял еще не слишком близко, но достаточно, чтобы хомяки, обитающие где-то над желудком, начали свой ритуальный танец.
— Чего ты не понимаешь, — буркнула Варя, смотря куда угодно, но не на Глеба. Потому что чревато. И хомяки слишком раззадориваются.
— Я ж вижу, что ты вроде бы пришла в себя, — сказал Глеб. — По крайней мере, ты кажется цельной, не сломанной и вполне себе довольной жизнью. Ну, по большей части. И ты похожа на себя прежнюю, из чего можно сделать вывод, что этот период «принятия себя» вроде как победно завершен. И я вижу, что ты… — Глеб замолчал, подыскивая слово, и Варя бросила на него быстрый взгляд исподлобья. Встретив его, Глеб хмыкнул. — Да-да, об этом я и говорю. Ворона во всей своей красе.
Варя еле удержалась от того, чтобы не пнуть его. И тут он был не прав: прежняя она бы долго не думала, прежде чем действительно пнуть куда-нибудь почувствительнее.
— Так вот, о чем я… — Глеб взлохматил волосы. — Я вижу, как ты на меня смотришь, когда думаешь, что я не обращаю внимания. И на то, как я с другими девчонками общаюсь, ты тоже смотришь и кривишься. Или глаза у тебя становятся узкими-узкими, будто китайцы в роду отметились. И я… Я не понимаю, честно. — Глеб вздохнул. — Тебе же явно не все равно. Уж не знаю, что происходит в твоей голове конкретно, но что-то ты да чувствуешь. И при этом… — Он пожал плечами. — Ты отгораживаешься. Иногда я ловлю себя на мысли, что мы с тобой будто как раньше, даже лучше в чем-то. А потом ты снова закрываешься, но не для всех, как раньше, а только от меня, и я… Не понимаю.
Забытое молоко одиноко стояло на столешнице. Оно уже трижды успело остыть. В огромной гостиной Филатовых стояла такая тишина, будто кто-то выдернул все барабанные перепонки мира и выкинул их куда подальше. Казалось, даже часы перестали тикать, и время остановилось.
Варя смотрела прямо перед собой невидящим взглядом, щеки горели, а мысли лихорадочно метались, сталкиваясь, словно молекулы в пространстве. Сталкивались и отпружинивали, чтобы снова столкнуться и внести еще большую неразбериху в и без того хаотичное пространство.
Глеб загонял ее в угол. Очень аккуратно, возможно, и сам того не сознавая, но он будто намеренно подводил ее к тому ответу, который хотел услышать. Хотя почему — не сознавая. Варя неоднократно замечала, что он сын своего отца и похож на Алексея Борисовича куда больше, чем сам готов в этом признаться. А уж в чьих манипуляторских способностях Варя не сомневалась, так это в способностях Астахова-старшего.
Ему она ничего не хотела говорить. Да что там, она себе признаться не могла, что уж говорить о Глебе! Были ли у нее к нему чувства? Конечно, были. И есть. И, возможно, будут, хотя о будущем Варя думать не хотела. Не раз и не два оно показывало, что все не так, как ей кажется и как она его планирует.
Обида, злость, боль — все это прошло, хотя отголоски боли еще веяли иногда легким флером над мыслями. Но веяли будто призрачно, будто тонкий запах увядающих роз, который донес до нее ветер с другого конца земли. И этот флер придавал ее чувствах какой-то новый оттенок глубины, которого никогда не было до этого.
Была ли это любовь или увлеченность, пустившая длинные корни в душе — Варя не знала. И вряд ли бы смогла сама различить. Временами она искренне сомневалась, что вообще способна любить. Возможно, умела раньше, но разучилась, когда потеряла сестру. Конечно, то была любовь совсем другая, но это не значит, что она была слабее. И она ранила ее так сильно и так надолго, что долгих пять лет Варя дрейфовала в океане одиночества, не в силах выплыть к суше.
Что если ее чувства к Астахову снова низвергнут ее в эту пучину? Варя не была уверена, что выдержит это. Что сможет выбраться обратно снова, что снова сможет себя вернуть.
И стоило признаться в этом хотя бы самой себе, как что-то расслабилось внутри нее. Она вся была словно струна, натянутая настолько сильно, что тронь ее — и разлетится на тысячи волокон, и кто-то вдруг ослабил колки. Варя поняла неожиданно, что уже давно для себя все решила. Просто не хотела в это верить. Потому что было больно, а боль — это то чувство, от которого она всегда бежала и пряталась.
Варя посмотрела на Глеба. Тот стоял все там же, только в полоборота теперь, и смотрел куда-то в окно. Не торопил, и спасибо всем богам за это. И, кажется, мысли в его голове бродили самые мрачные. Будто с каждой минутой, что она молчала, Глеб нервничал все больше, и градус трагедии, разыгрывавшейся в его голове, рос в геометрической прогрессии.