– Интересно, интересно, – промолвил художник. – А кто свет выбирал?
– Да никто не выбирал, так само получилось, – проговорила Лёшка. – Вот у вас на картинах свет!
– Этот снимок, между прочим, я делал. И специально её так поставил, – не преминул похвастаться Ромка.
– Виктор, можешь идти, свободен, – сказал Репнин охраннику и, когда тот ушёл, недоуменно спросил:
– И всё же скажите честно, если вы ничего не хотели украсть, то что вам понадобилось в моём кабинете?
– Сначала скажите вы, тоже честно, это, случайно, не ваша? – достав из кармана резиновую перчатку, Ромка подал её Репнину.
Лёшка внимательно следила за реакцией художника. Но тот лишь плечами пожал:
– Нет. Я вообще не пользуюсь такими перчатками.
– Никогда? – хитро сощурился Ромка.
– Никогда.
Художник взял у него перчатку, приложил машинально к своей руке. И все увидели, что перчатка ему явно мала.
Ромка вздохнул то ли от облегчения, что художник не вор, то ли от огорчения, что снова вышел не на того человека и надо искать кого-то ещё.
– А куртка у вас какая? – спросил он на всякий случай. – С рисунком?
– С каким ещё рисунком? Я не ребёнок, чтобы куртки носить с узорами. Она обычная, тёмная, – Репнин кинул взгляд на шкаф. – Кажется, я её в машине оставил.
Дверь кабинета открылась, к ним заглянул высокий подросток.
– Здравствуйте, Владимир Петрович. Вика, ты скоро?
Девочка тронула отца за плечо:
– Пап, можно мы пойдём погуляем?
– Поздно уже, – отрезал он.
– Пап, ну пап, – заканючила дочь. – Мы недолго.
Слегка подумав, Репнин смягчился:
– Ладно, недолго. Проверю!
Его дочь просияла и, уходя, повернулась к Лёшке:
– Добавишь меня в друзья?
– Конечно, – ответила Лёшка и с робостью поднялась. – Тогда мы тоже пойдём?
– Нет уж! – сказал Владимир Петрович. – Пока вы толком не объясните, что делали в моём кабинете, я никуда вас не отпущу.
– Да понимаете, соседки Марии Андреевны видели, как похожий на вас мужчина выходил из её подъезда, и описали нам его куртку. А мужчина этот, возможно, Марию Андреевну обманом из дома выманил, к ней в квартиру проник и газету облил, чтобы фотографии уничтожить. Мы хотели посмотреть, что у него за куртка, потому к вам сюда и зашли.
– Какую ещё газету? – Репнин высоко поднял брови. Лёшку он явно не понимал, и она принялась терпеливо объяснять снова:
– Фотогазету! Алёна Игоревна ведь рассказала вам о предстоящей встрече своих однокурсников с Марией Андреевной? И о фотографии вашей с Анной, которую она подписала «Любовь зла» и на ватман наклеила? А ещё мы видели портрет Алёны Игоревны, который вы написали. Очень хороший портрет.
– Да-да, – кивнул художник. – Теперь я вспомнил. И как портрет тот писал, тоже отлично помню. На очереди у меня была Анна, на этом снимке я как раз с ней договариваюсь о времени, когда она мне будет позировать. Правда, потом я встретил Настеньку, переключился на неё и на Анну уже времени не хватило. А Алёне я сам позвонил, пригласил на выставку, а она предложила мне примкнуть к их компании, но я отказался.
– Ну и вот, – принялся объяснять дальше Ромка, – они все у Марии Андреевны за столом собрались и стали говорить про украденную икону. А потом, на другой день, эту газету неизвестно кто облил кислотой и все снимки испортил. Нетрудно догадаться, что на них было что-то такое, что указывало на вора, и он испугался, что будет разоблачён.
– И вы решили, что это я? – уточнил Владимир Петрович.
– Не решили, а заподозрили. Соседки сказали, что у того человека, что выходил из подъезда, куртка была с гербом на спине.
– Нет у меня на спине никаких гербов, я уже сказал, что куртка у меня однотонная. И фотографии я не порчу, и в чужие квартиры не забираюсь.
– Простите, – пробормотала Лёшка, – но мы ещё потому так подумали, что…
Она взглянула на брата, а тот без обиняков спросил:
– А откуда у вас деньги на галерею? Алёна сказала, что вы раньше бедным художником были, на Арбате картинами торговали, а там много не заработать.
– Мне их моя тётка дала, – ответил художник просто. – Но уже позже. Дело в том, что она меня вырастила, воспитала, хотела из меня человека сделать, то есть крупного учёного в области медицины, физики или химии, а я занялся живописью, мазнёй, по её словам, то есть не оправдал её надежд, и за это она лишила меня всякой помощи и наследства. Я нисколько не огорчился, но обида на «мазню» крепко во мне засела, и в отместку я отобразил её на портрете всю такую, как есть: злобную, непримиримую, немного похожую на княгиню Наталью Петровну Голицыну. Знаете, кто это такая?