Желание В. А. Соллогуба исполнилось. Как чиновник министерства внутренних дел он был направлен в распоряжение Кавказского наместника для занятия статистическими и историческими исследованиями. В Тифлис он приехал в марте 1851 года. Работа над биографией П. С. Котляревского и должна была стать одним из важнейших исторических исследований писателя.
Книга графа В. А. Соллогуба «Биография генерала Котляревского» вышла в 1854 году. Она была напечатана в Тифлисе в типографии канцелярии наместника. Впоследствии Соллогуб написал весьма достоверные и интересные воспоминания. Одна из глав воспоминаний посвящена его службе на Кавказе. В ней он дает самую высокую оценку талантам и нравственным качествам М. С. Воронцова.
С лета 1851 года М. С. Воронцов стал часто и подолгу болеть. Ему становилось все труднее выполнять обязанности командующего корпусом и наместника. Для дальних поездок он вынужден был сменить верховую лошадь на дормез. И всегда рядом с ним была Елизавета Ксаверьевна. В пути она читала ему газеты. У нее тоже ослабели глаза, и приходилось пользоваться очками.
К началу 1853 года болезнь оставила на время наместника, но прежние силы не вернулись. В конце 1853 года он решил проситься в отпуск. В связи с началом Крымской войны и осложнением обстановки на Кавказе Михаил Семенович не стал добиваться полной отставки, но понимал, что от дел придется отойти. Он чувствовал себя «умершим раньше смерти». Бессилие, невозможность исполнять свой долг были для него той же смертью.
«Покой или навсегда, или на время мне необходим, — писал он А. П. Ермолову. — Я чувствую, что многие за это меня будут бранить, удивятся, что в такое время оставляю службу, и будут это приписывать разным выдуманным причинам; но дело само по себе простое: силы у меня для такого дела совершенно исчезли, не могу теперь с пользою продолжать и должен необходимо отдохнуть»2. И не мудрено, ведь ему пошел восьмой десяток.
Летом 1853 года М. С. Воронцов остался без начальника штаба. Тот тоже заболел. «И мне осталось только воспользоваться дружеским предложением князя Барятинского принять на себя должность начальника штаба; он уже ее принял предварительно, и об утверждении уже писано в Петербург»3, — написал он Ермолову. Назначение А. И. Барятинского было утверждено 9 октября.
В прошлом А. И. Барятинский несколько лет состоял при наследнике великом князе Александре Николаевиче. Но светская жизнь стала ему в конце концов в тягость, и он попросился в 1845 году на Кавказ. Командуя батальоном Кабардинского полка, он участвовал в Даргинском походе и в овладении Андийскими высотами.
В 1847 году Барятинский был назначен командиром Кабардинского полка. На свой счет одним из первых он вооружил полк штуцерами (нарезными ружьями).
В 1850 году Барятинский оказался в немилости у государя. Однако вскоре снова попал к цесаревичу и сопровождал того в поездке по Кавказу. Завершилась эта поездка назначением его командиром Кавказской гренадерской дивизии.
М. С. Воронцов отметил, что назначение А. И. Барятинского начальником его штаба тем более выгодно для него, что его сношения с «Барятинским самые дружеские и откровенные, что всегда необходимо между начальником войск и начальником штаба и что 8-милетняя отличная его служба здесь со мною дала ему полный опыт в здешних военных делах и общую к нему доверенность»4.
Указ об увольнении М. С. Воронцова на шесть месяцев в отпуск «для поправления расстроенного здоровья» Николай I подписал 1 марта 1854 года. До отъезда на лечение за границу Михаил Семенович обратился к профессору Одесского Ришельевского лицея Н. Н. Мурзакевичу с просьбой принять меры для спасения архива из-за возможного обстрела города английскими или французскими боевыми кораблями. В письме говорилось: «Любезный Николай Никифорове! Княгини воображению представляется, что в Одесском доме нашем может случиться пожар, первою жертвою коего будут наши фамильные бумаги и манускрипты, имеющие столько исторического значения, и потому желает, чтобы все это было сложено в особые ящики и поставлено в безопасной от огня части дома»5.
17 ящиков с наиболее ценными рукописями были опущены в подземное убежище. Прочие же богатства дома — библиотека, картины, серебро и многое другое — оставались на своих местах. «Просвещенный вельможа не дорожил убытком свыше чем на миллион руб. сер., но спасал сокровища истории и науки с свойственным ему великодушием»6, — заметил Н. Н. Мурзакевич.