«Князь был враг всяких канцелярских формальностей, он не переносил бюрократизма во всех его видах, а постоянным предметом его язвительных насмешек были чиновники приемной начальника Штаба и другие лица управления».
«Многосложный свод наших законов князь глубоко презирал, он мало его знал и всегда уверял, что ежели не в одной, то в другой книге можно найти тот закон, который желаешь».
«Нельзя сказать, чтобы князь был рабом своих привычек, — когда этого требовали обстоятельства, он всегда подчинялся и иным условиям, никогда не изменяя ни сдержанности своей, ни обаятельному своему со всеми обхождению. Князь крайне невзыскателен был в своих требованиях; дорогой, походами он удовлетворялся самыми простыми помещениями. Ужасные, далеко не гастрономические, обеды и вообще пища, которую приходилось есть в поездках наших и на приглашенных обедах в провинции, совершенно удовлетворяли князя, лишь бы были щи, каша, баранина или рис. Я никогда не встречал человека его лет более сносливого выдерживать всякого рода лишения, более неразборчивого, менее взыскательного и всегда спокойного, как князь Воронцов. Сила воли его в этом случае была замечательна». «А Щербинин с обыкновенным юмором своим уверял, что не стоит иметь такого громадного состояния, чтобы голодать в продолжении более 60-ти лет».
«Я старался привить себе его широкие взгляды на глубокую преданность чувству долга, его стойкость в преодолении препятствий и, к сожалению, только до известной степени мог усвоить уживчивость его характера, особенно со старшими».
«Меня всегда поражало во всех случаях самообладание князя. Никогда почти он не выходил из сдержанности своей и не изменял хладнокровной осанке своей. Раздражение его замечалось только некоторым дрожанием голоса, известною гримасою рта и прищуривания глаз, но в словах его почти никогда не вкрадывалось какое-либо резкое выражение».
«Князь от природы щедро наделен был всем тем, что составляет высокую, во всех отношениях выдающуюся из ряда, государственную личность. Знаменитое рождение, огромное состояние, многостороннее и тщательное воспитание, сроднившее его по взглядам и привычкам с либеральными формами просвещенной Англии, наконец проницательный от природы ум его, самое мягкое любящее сердце и сила воли, ознаменовавшая блистательное поприще его жизни, создали в князе Воронцове человека, назначенного судьбою играть видную роль в его эпохе, служившей проявлению стольких высоких доблестей в отечестве нашем»7.
А. П. Ермолов:
«Мы уже божимся тобою. Случается, в разговорах между людьми тебе известными, что если рассуждаем о ком, то чтобы высокое дать понятие, говорим: этого и Михаил не скоро проникнет. Конец однако же всегда тот, что брата Михаилу никто не проведет».
«Читаю о тебе в газетах. Вижу похвалу Веллингтона Русским войскам. Воображаю состояние их под твоим начальством и с твоею заботливостью. Радуюсь душевно, что ты доброе о Русских мнение распространишь и утвердишь в землях чужих, где долгое время не знали цены их».
«Мне одного только жаль в тебе, что ты не имеешь неприятелей. Не смешивай с ними завистников: это люди почтенные, которые служат проповедниками того, кто возбуждает в них чувство зависти, и непременно служат к его пользе. Но для счастия человека надобны неприятели. Они удерживают в бдительности и оживляют силы к деятельности. Я только тем и живу. Какое сладостное существование назло своим неприятелям».
«Ты обладаешь магическою силою, и у тебя исполняются все предначертания. Многое сделано в твое управление страною, что наследникам твоим казаться будет неразгаданной задачею. Ты врежешь в скалы Кавказа эпоху царствования Императора и имя могущественного его наместника»8.
П. С. Котляревский:
«О намерении Вашем поставить маленький памятник при Гандже и в Ленкорани, не увлекаясь честолюбием, скажу Вам, что оно для меня лестно, потому более, что Ганджею открыта первая Персидская война, и одна из первых пуль досталась мне; при Ленкорани закончена Война, и три из последних пуль достались мне же; следовательно, и начал и кончил кровью. Но для меня вдвое было бы приятнее, когда бы на Ганджинском памятнике можно показать тот момент, в который Вы взяли меня, раненого, под одну руку, а взявший под другую, егерь моей роты Иван Богатырев, был тут же убит. Эту картину хочу я иметь написанной хорошим живописцем и передать ее в род мой с завещанием хранить и питать благоговейное уважение к имени Вашему до позднейшего потомства»9.