Тифлис, 22 апреля 1847 г.
Любезный Алексей Петрович! Я так пред тобою виноват, что не умею и не смею извиняться. На многие пункты твоих писем я собирался отвечать на досуге, и ты, может быть, не поверишь мне в этом; но этого досуга я не нашел. Первая тому причина, как я уже раз тебе писал, есть то, что для моей дряхлости нужно теперь гораздо более против прежнего сна и, вставая против прежнего двумя часами позже, я теряю те же самые два часа самого лучшего времени для дел, как партикулярных и партикулярной переписки, так и для служебных, текущих и экстренных. В два часа по полудни я. чувствую, что я должен быть свободным, для избежания того, что доктора называют febris cerebralis; со всем тем редко могу избавиться от дел прежде 3-х часов. До 6-го езжу как можно более верхом, а вечером я никогда и прежде делами не занимался и не мог заниматься, хотя ни обжорою, ни пьяницею меня назвать нельзя. Играю всякий вечер в карты и в этом нахожу еще ту большую пользу, что тут и в разговоре никто уже не атакует меня с делами. Вследствие этого принужденного распределения времени часто случается, что несколько дней сряду не имею ни минуты для партикулярной переписки.
Уже теперь три месяца, что возле меня лежат те из твоих писем, которые заключают вопросы, на которые я должен отвечать, и к величайшей моей досаде не мог еще к тому приступить; это будет однако непременно сделано и как можно скорее. Письма твои всегда будут со мною в шкатулке, и я найду и надеюсь в скором времени свободный час, чтобы исполнить то, что я давно бы должен сделать. В походе или в лагере иногда гораздо более свободного времени, нежели здесь в центре управления, где кроме дел и пустых и нужных беспрестанно получаются сведения и известия с театра главных наших действий, из коих большая часть изменяется следующею почтою, но на которые надо отписываться и распоряжаться и часто надобно беспокоится. Но на это я всегда был хладнокровен, и теперь опыт многих десятков лет мне доказал, что недоверчивость к пустым слухам и хладнокровие насчет пугательных известий есть единственный способ для спасения и своего здоровья, и самого дела, когда вместе с тем однако все предосторожности всегда взяты для могущих быть опасностей.