Тифлис, 20 декабря 1847 г.
Я совершенно был удивлен, любезный Алексей Петрович, получением вчерашнего числа твоего письма, тогда как тебя считал по крайней меру за границей. С самого сентября месяца ты беспрестанно выезжаешь в дорогу, не приказываешь к себе писать, говоришь, что и за границею письма наши тебя не найдут, а теперь вот уже половина Декабря, ты еще в Москве, а все так и не говоришь, когда именно выедешь, так что я в совершенной неизвестности, найдет ли это письмо тебя там. Признайся, однако, что большая разница, особливо когда столько разных препятствий и без того мешают писать с уверенностью или, по крайней мере, надеждою, что письмо дойдет в руки и скоро, или писать тому, кто говорит: «не пиши, целый год буду там, где и ворон костей моих не сыщет».
Один офицер отправляется сегодня через Москву в Петербург; я пользуюсь его отъездом, чтобы отправить это письмо и новую 10-ти верстную карту Кавказа, прося его отдать их непременно или тебе самому, или Булгакову, который, в случае недавнего перед тем твоего отъезда, все-таки будет знать, я думаю, как тебя догнать и то и другое тебе доставить. Скажу о карте, что она вышла из литографии, когда я был уже в экспедиции; мысль, что ты уже уехал, болезнь моя и пр. оправдывают меня до некоторой степени в том, что экземпляр не был к тебе прежде доставлен; я все-таки и сожалею и даже признаю себя виновным, что по возвращении в Тифлис я к тебе ее не послал наудалую и на всякий случай. Этой карты еще никогда здесь не печатали; в рукописных же листах пятиверстной, для меня сделанной, я нашел столько ошибок, что и свои листы отдал в штаб для поправления и не получу их обратно прежде весны.
Не знаю, как мои будущие письма к тебе дойдут и опять скажу, что ты так меня запутал своими известиями об отъезде и пр., что о многом осталось писать, о чем по крайней мере один или два раза я бы в последние два месяца мог распространиться. Еще одно слово в ответ на последнее письмо твое о пункте Карадагского моста; все, что ты об этом говоришь, еще доказывает, как превосходно ты знаешь и судишь о делах Дагестанских. Входить в подробности мне теперь невозможно; скажу только, что я всегда чувствовал важность этого пункта и, может быть, в одном только с тобою не согласен, а именно я полагаю, что лучше и вернее сперва иметь Гергебель.
Я все-таки надеюсь, что Булгаков найдет средство доставлять тебе мои письма еще прежде, нежели ты в мае месяце будешь в Париже. Я тотчас послал справиться на счет выписки твоей из сочинений г. Константинова, который сам уехал в Петербург и узнаю, как это было.
Аргутинский уже имел случай доказать выгоду нового расположения наших резервов и единства начальства в Дагестане. В первых числах декабря он ходил с 6-ю батальонами за Койсу Казикумыхский и прогнал мюридов из пограничных деревень Мухранского магала, где они уже четыре года беспрепятственно находились. Фрейтаг сильно действует, рубит леса и очищает широкие просечки между Гойтою и Урус-Мартаном; предприимчивый полковник Слепцов сделал неожиданную и успешную экспедицию из Ачкоя на деревни и хутора Умахан-Юрта за Валериком, вправо от Русской дороги, взял пленных, рогатого скота, оружие и истребил все строения, хлебные запасы и сено. Чеченцы более и более находятся в крайности. Шамиль, не доверяя Кибит-Магоме и другим своим наибам, которые хотя привержены и послушны ему, имели вместе с тем желание и интерес не губить подчиненное им население, сменил их новыми сорванцами, которые ни на что не смотрят кроме исполнения его воли; от них он требует беспрестанные на нас попытки, которые также беспрестанно кончаются к их стыду и урону. Этакое положение вещей не долго может продлиться, и можно надеяться, что терпению у народа будет конец.