Насчет Ваньки Каина могу тебя уверить, что мои мысли о нем никогда не переменятся и что тебе ложно сказали о моих с ним сношениях. Я просил о позволении ему воротиться по неотступной просьбе его семейства и Патриарха; но уже здесь и после его возвращения, видя, что он хочет вмешиваться в дела и давать мне известия, я сказал ему решительно, что я с ним никакого дела иметь не хочу, чтобы он жил в покое и в семейственном кругу. А в противном случае ему будет еще раз и в последний раз беда.
О деле князя Палавандова я написал официально в Петербург и желаю от всей души, чтобы был успех; но уже он почти верен, потому что с сегодняшнею почтою получено извещение, что Государь изволил согласиться на отсрочку долга княгини на 18 лет, по 500 рублей в год без процентов; может быть, князь Палавандов уже это знает официально в Москве. Сделай милость, скажи это ему, а ежели увидишь княгиню, то возьми на себя приятную комиссию поцеловать у нее за меня ручку.
Про здешние дела я сегодня ничего не буду писать, да и нет ничего нового; ты видел по газетам, что чеченцы сами начинают отдавать нам пушки, полученные от Шамиля для действий против нас. Дай Бог, чтобы такое похвальное их направление продолжалось.
Тифлис, 28 марта 1849 г.
В ответ на письмо твое от 10 марта спешу уведомить тебя, любезный Алексей Петрович, что я предупредил просьбу твою на счет полковника Левицкого, и по собственному желанию его он переведен в Апшеронский пехотный полк. Перевод его из полка князя Барятинского устранил все бывшие у него неприятные столкновения с своим ближайшим начальством и даст ему возможность продолжать по-прежнему полезную его службу на Кавказе. С своей же стороны, зная Левицкого за храброго и достойного офицера, я от всей души готов для него делать все от меня зависящее. Что же касается до подсудимого Свешникова, в котором ты принимал участие, то душею радуюсь, что конфирмация моя о нем высочайше утверждена и дает ему возможность загладить свой прежний проступок.
Воздвиженское, 1-е июня 1849 г.
Любезнейший Алексей Петрович, так как я теперь почти решительно устроил свой маршрут, то я спешу тебя об оном уведомить в надежде, что будет мне возможность видеть и обнять тебя в Москве. Здесь все устроено так, что мое отсутствие до осени не может быть, кажется, вредным; а так как до поездок зимою я не слуга, то и решаюсь в это лето съездить в Петербург, где необходимо надобно кое-что устроить на будущее время. Итак я надеюсь быть в Кисловодске около 6-го, пробыв там с неделю (больше для свидания с князем Бебутовым, который туда приедет), посетить Правый Фланг и генерала Ковалевского в Прочном Окопе и быть в нововозникающем городе Ейске около 20-го, 25-го быть в Ростове и потом на Воронеж и Москву. Здесь между тем в Чечне совершенно спокойно, и Малая Чечня, можно сказать, или наша, или нейтральна. Надеюсь, что в непродолжительном времени и Большая последует тому же примеру. Нестеров превосходно знает край и знает, как вести здесь дела и в мирном и в военном отношениях. Обо всем этом переговорим, я надеюсь, в Москве, la carte a la main <c картой в руках>. Князь же Аргутинский попробует, можно ли будет покорить вновь укрепленный Чох и Согратель. Ежели это будет сделано, то наши дела в Дагестане будут в весьма хорошем положении, и останется только на будущий год лучше устроить дистанцию между Кази-Кумухом и верхними магалами Джаробелоканского округа. Нельзя ожидать, чтобы Шамиль предпринял что-нибудь важное в этом году против нас, а ежели бы и попробовая, то, кажется, будет ему такой же успех, как и в прошедших годах.
Жена моя дожидается меня в Кисловодске; она мне сопутствовала в Карабаге по Муганской степи, в Ленкорани, на Божием Промысле и потом через Шемаху и Дербент в Шуру и по плоскостям до Терека, откуда она поехала в Кисловодск, а я в Кизляр и потом сюда. В Дагестане она имела удовольствие идти два или три раза с пехотою на военном положении, но к большому ее сожалению неприятель не показывался. Мы были с нею на славном Гимринском спуске. Откуда виден почти весь Дагестан и где, по общему здесь преданию, ты плюнул на этот ужасный и проклятый край и сказал, что оный не стоит кровинки одного солдата; жаль, что после тебя некоторые начальники имели совершенно противное мнение.