Русские не отказывались от участия в местных празднествах и увеселениях. В одном городе в день тезоименитства Людовика XVIII на торжественном банкете М. С. Воронцов провозгласил несколько тостов за короля, за французскую нацию. Перед фасадом ратуши был вывешен транспарант с изображением держащих друг друга за руки русского и француза. Над ними витала аллегория славы со словами: «Да здравствуют русские и французы. Союз между Александром I и Людовиком XVIII утверждает благополучие обоих великих народов». По словам мэра Сорле-Шато, русские и французы, казалось, «образовали одну единую семью». В Амьене участники празднества «не помнили себя от восторга, когда генерал Полторацкий встал и предложил выпить за благополучие французской и русской наций, объявив, что оба государя и оба народа одно целое». Заместитель префекта Живе сказал: «Такой союз между двумя народами, не так давно воевавшими друг с другом, не имеет прецедента»13.
В городах часто устраивались балы. На одном из балов русские солдаты «вместе с жителями танцевали вальс и плясали казачок к великому удовольствию женщин». А офицеры корпуса прославились как непревзойденные танцоры, и без их участия бал не мог считаться настоящим балом.
В Петербурге с подозрением смотрели на тесное общение офицеров и солдат корпуса с местным населением. Кое-кто опасался, как бы полки не офранцузились, не прониклись бунтарским духом. Это общение, поощряемое М. С. Воронцовым, явилось еще одной причиной подозрительного отношения к нему высшей власти.
Михаил Семенович не терпел тех, кто служил из корысти. «В последние три недели, — писал он А. А. Закревскому, — прибыли сюда из России по крайней мере 6 или 7 офицеров, переведенные или просто прикомандированные по протекции сюда для того только, чтобы пользоваться здешним содержанием». А «всякий штаб-офицер стоит здесь Государю ежегодно от 8 <…> до 14 000 рублей»14.
Подобными замечаниями Михаил Семенович, естественно, увеличивал число своих недругов. Одни завидовали его богатству, знатности и популярности в армии, другие считали вредными все его нововведения в корпусе. В бумагах, поступавших из Петербурга, командующего корпусом критиковали то за одно, то за другое. При появлении в Мобеже очередного фельдъегеря у Михаила Семеновича портилось настроение. Если фельдъегерь приезжал под вечер, то он откладывал знакомство с привезенными бумагами до утра, чтобы не портить себе сон.
В конце концов, выведенный из себя бесконечными придирками, М. С. Воронцов отправил письма императору и П. М. Волконскому, начальнику Главного штаба, в которых сообщил о многочисленных нападках на него и о невозможности в связи с этим служить. А. А. Закревский, узнав об этих письмах, с упреком обратился к другу: «Скажите, почтенный граф Михаил Семенович, как не стыдно при вашем уме сие написать, если позволите сказать, не обдумавши! Кто может на вас нападать и недоброжелательствовать? Не вам служба нужна, а вы отечеству <…> Вы и все в России благомыслящие люди знают, что у нас Воронцовых немного. По сему общему мнению вы и должны так поступать». «Будьте уверены, — продолжал Закревский, — если мы в некоторых предметах не соглашаемся и иногда бранимся, то сие происходит с моей стороны ни от чего иного, как из любви и уважения моего к вам и того всегдашнего расположения вашего ко мне, которое я в полной мере чувствовать умею»15.
В ответ Воронцов пишет Закревскому, что тот слишком хвалит его и в то же время не хочет признать гонений на него. «Я совсем не думаю, чтоб я нужен был службе, напротив, она мне нужна, потому что я к оной привык, что, проведши в оной лучшее время жизни моей, всякое другое состояние мне сперва покажется скучно: но нельзя с нею не расстаться, когда она сопряжена с унижением, и мне лучше будет не только быть вне оной, но хоть в пустыне, нежели всякий день ждать неприятность и быть трактованным как последний человек»16.
Через месяц Михаил Семенович снова пишет другу о напрасных обвинениях и нападках на него: «Ежели в Петербурге верили (а что верили, в том и сомнения нет), что я здесь завожу татарщину и не занимаюсь предписанным, то должно бы меня тотчас сменить, ибо положим, что у меня и были мысли в рассуждении ученья несогласные с предписанными, все-таки надо мне быть сумасшедшему или пошлому дураку и скотине, чтобы думать и сметь делать в войсках государевых не по повелению Государя, а по моей голове»17.