Ни авторы этих высказываний, ни другие исследователи не могут назвать ни ситуации, унижавшие Пушкина, и ни одной придирки к нему М. С. Воронцова за все время его жизни в Одессе. Никаких придирок не было. О них не упоминают ни сам Пушкин, ни его друзья, ни знакомые, которые общались с поэтом в Одессе и написали впоследствии воспоминания о том времени.
Ю. М. Лотман утверждал, что Воронцов «окружил Пушкина шпионской сетью», «распечатывал его письма и непрестанно восстанавливал против опального поэта петербургское начальство»55. Но этому нет никаких свидетельств. Невозможно даже предположить, чтобы Воронцов, человек честный и благородный, распечатывал и читал чужие письма. Однако авторитет Ю. М. Лотмана настолько высок, что придуманное им обвинение принимается многими за истину и уже гуляет из книги в книгу.
Еще одно обвинение, принадлежащее Г. П. Макогоненко: «Желая избавиться от ненавистного ему поэта, Воронцов засыпал столицу жалобами о нежелании Пушкина исполнять служебные обязанности»56.
Ни в одном из писем в столицу М. С. Воронцов не жаловался на то, что Пушкин отказывается исполнять служебные обязанности. До командировки на борьбу с саранчой в мае 1824 года генерал-губернатор не давал поэту никаких заданий, а поэтому тот и не мог отказываться их исполнять.
Н. О. Лернер утверждает, что в письмах в Петербург М. С. Воронцов обвинил поэта в том, что он «оказывает вредное влияние на общество»57. Об этом же пишет и Г. П. Макогоненко.
В письмах М. С. Воронцова нет ни слова о том, что Пушкин оказывает вредное влияние на общество. Напротив, Воронцов писал в Петербург о том, что часть одесского общества оказывает вредное влияние на Пушкина, поэтому и надо было перевести его в другую губернию, где не будет такого влияния.
Ариадна Тыркова-Вильямс пишет о «систематической холодной травле» Пушкина со стороны М. С. Воронцова58. В биографии А. С. Пушкина, написанной В. И. Кулешовым и названной им «научно-художественной», говорится: «Сложившаяся в Одессе ситуация во многом предваряла ту, которая сложится в жизни Пушкина через двенадцать лет в Петербурге и приведет к роковой развязке. Уже здесь, в Одессе, начинается светская травля». «В Одессе, — продолжает Кулешов, — впервые изысканное великосветское недоброжелательство окружило со всех сторон опального поэта. Дипломатичный Воронцов — искусный интриган, не хуже старика Геккерна. Министр Нессельроде следил за Пушкиным и через Воронцова интриговал против него»59.
Нарисованная известным литератором картина великосветской травли Пушкина в Одессе ничем не подтверждается. Да, светское общество города было недовольно Пушкиным за его злые стихи о дамах, бывавших на балу у Воронцовых. Но ведь в этом был виноват сам поэт? Иные примеры «травли» неизвестны. Нет никаких подтверждений и тому, что будто бы Нессельроде интриговал через Воронцова против Пушкина. И нет никаких оснований считать Воронцова искусным интриганом и уподобить его Геккерну. Сравнив Воронцова с Геккерном, исследователь достиг, можно сказать, высшего предела в очернении новороссийского генерал-губернатора.
По утверждению В. И. Кулешова, Воронцов «был завзятым англоманом и совершенно чужд всему тому, что составляло славу русской культуры»60.
Интересно было бы узнать, кого из российских генерал-губернаторов и наместников мог бы назвать автор этих слов, кто сделал для развития русской культуры хотя бы десятую долю того, что было осуществлено Воронцовым. Исключительные заслуги Михаила Семеновича в развитии культуры на подчиненных ему территориях общеизвестны.
Воронцов, пишет Ю. М. Лотман, «при Николае сделался типичным николаевским сановником — жестоким исполнителем самых нелепых распоряжений, ловким карьеристом, соединившим петербургское бессердечие с внешним лоском джентльмена»61.
Можно с уверенностью сказать, что при всем знании Юрием Михайловичем российской истории, он не мог бы назвать ни одного «нелепого» распоряжения Николая I, исполненного с жестокостью Воронцовым.
По мнению В. В. Кунина, имя Воронцова «осталось бы в истории написанным мелким шрифтом, если бы не одесская встреча с поэтом в 1823–1824 гг.»62.
Эти слова не нуждаются в комментировании. Над ними можно только посмеяться. Имя М. С. Воронцова начертано не мелким щрифтом, а золотом на мраморных досках храма во имя Христа Спасителя и Георгиевского зала Большого Кремлевского дворца в Москве, как славного сына нашего Отечества.
Какие только отрицательные качества не приписывают исследователи М. С. Воронцову. Он — сатрап, карьерист, лицемер, доносчик, хитрец, циник и т. д., и т. д. Вызывает удивление, что даже самые серьезные, самые знающие и опытные литературоведы, как только начинают писать об отношениях между Пушкиным и Воронцовым, так сразу забывают о требованиях научного подхода, о необходимости подтверждать свои выводы ссылками на факты и документы. Не заботясь о достоверности и доказательствах, они, словно соревнуясь друг с другом, придумывают новые и новые обвинения в адрес «врага» Пушкина. Но так как примеров низости Воронцова не существовало и невозможно обнаружить факты, подтверждающие, что он был врагом и гонителем Пушкина, то их приходилось изобретать. Создается впечатление, что исследователи видят в Воронцове не только врага Пушкина, но и своего личного врага. А в борьбе с врагами, как известно, все средства хороши.