Известный литературовед П. Е. Щеголев более 70-ти лет тому назад написал: «О Воронцове можно сказать, что и до сих пор он еще не разоблачен окончательно, особенно у пушкинистов. Уж слишком давил он исследователей авторитетом имени, сана, богатства, английского воспитания, и они никак не могли принять полностью на сто процентов высказывания о нем Пушкина: „Полугерой, полуневежда, к тому ж еще полуподлец!., но тут однако ж есть надежда, что полным будет наконец“»23.
Слова Щеголева не пропали втуне. За прошедшие семь десятилетий пушкинисты «исправились» — многие из них не сомневаются в правоте Пушкина и считают, что М. С. Воронцов действительно был и полугероем, и полуневеждой, и полуподлецом, как говорится в эпиграмме.
Но есть и иная, противоположная оценка пушкинской эпиграммы. «Если называть вещи своими именами, — пишет Юрий Дружников, — „полуневежда“ и „полуподлец“ были бесстыдной ложью, а эпиграмма в целом клеветой, едкой, несправедливой, злобной, и от злобы — неостроумной»24.
При всем преклонении перед гением Пушкина, нельзя не признать, что его эпиграмма действительно была если и не клеветой, то, во всяком случае, поклепом, наветом, наговором на М. С. Воронцова. Михаил Семенович был отнюдь не полуневеждой, а образованнейшим человеком. Для него, якобы полуподлеца, честь и достоинство являлись важнейшими жизненными принципами. И он был не просто героем, а героем из героев. И Пушкин знал об этом. Знал и, как это ни прискорбно, постарался забыть и сочинил эпиграмму-поклеп. Кстати, при жизни Пушкина эта эпиграмма не была опубликована.
Считается, что Пушкин посвятил М. С. Воронцову еще одну эпиграмму. В ней рассказывается о придворном льстеце, который в разговоре с царем выразил радость в связи с казнью испанского революционера Риего.
Признать героем этой эпиграммы М. С. Воронцова значит объявить Пушкина автором еще одного поклепа на графа. Во-первых, М. С. Воронцов не был придворным льстецом, всю жизнь он стремился жить и служить подальше от Петербурга, от царского двора. А во-вторых, когда известие о казни Риего достигло России, Михаила Семеновича отделяло от Александра I более тысячи верст, и разговор между ними не мог состояться.
Известный петербургский филолог С. А. Фомичев, разделяя общее мнение, что в этой эпиграмме изображен М. С. Воронцов, пишет: «„Придворный льстец“ не вешал Риего, но он вслух надругался над падшим, чем нарушил не только христианские заповеди, но и принятые правила приличия»25. Эти слова являются очередным наговором на генерал-губернатора Новороссии. Ведь никто и никогда не обвинял М. С. Воронцова, человека глубоко верующего и порядочного, ни в нарушении христианских заповедей, ни в нарушении правил приличия. Не было причин для таких обвинений. Напротив, Михаил Семенович старался помочь «падшим», в том числе и С. Г. Волконскому, а не злорадствовал в связи с их судьбой.
Многие исследователи считают, что М. С. Воронцову посвящено еще несколько эпиграмм. В одной из них рассказывается о некоем лорде Мидасе с его непривлекательными качествами и низкими поступками. Однако в этой эпиграмме невозможно увидеть даже карикатурного портрета генерал-губернатора. А потому связывать ее и другие эпиграммы с именем М. С. Воронцова, значит обвинить Пушкина в авторстве еще нескольких поклепов на генерал-губернатора.
Пушкин назвал эпиграммой на М. С. Воронцова лишь одну — ту, в которой граф объявляется полуневеждой, полугероем и полуподлецом. Известный историк и археограф П. И. Бартенев пишет, что в конце жизни Пушкин раскаялся в сочинении этой эпиграммы. Собирая материалы к биографии поэта, Бартенев встречался и беседовал с оставшимися в живых его друзьями и знакомыми. От кого-то из них он, видимо, и услышал об этом раскаянии. От кого — неизвестно. Но вполне очевидно, что по прошествии времени Пушкин не мог не признать, что, наговаривая на М. С. Воронцова, он унизил не его, а самого себя.
Обратимся к последним неделям жизни Пушкина в Одессе.
«Я сделала запас научных книг, чтобы насыщаться ими в течение дня, — пишет В. Ф. Вяземская мужу 15 июля, — а Для развлечения у меня будет несколько романов, итальянские спектакли и Пушкин, который скучает гораздо больше меня: три женщины, в которых он был влюблен, недавно уехали. Что ты на это скажешь? Это в твоем духе. К счастью, одна возвращается на этих днях; я пророчу ему, что вы часто будете соперниками»26.