Это первое и последнее, что Петер сказал ему по этому поводу.
– При других ты говоришь только на французском. Почему?
– Рико не знает французский.
Петер резко обернулся на Моро, что свалился на постель, взявшись за какую-то книгу. Петер призадумался. А в этом была некая логика. Хотя, Петер чётко ощущал, что Жан не долго протянет с такой политикой и от этой мысли уже не по себе.
Петер вспомнил яркие пятна крови на деревянном столе, об который Морияма колотил француза. Вспомнил, как Рико протащил Жана по комнате как тряпичную куклу. Как он швырнул его на пол, словно ненужную вещь. И избил как бездомного ослабшего щенка. Петер ощущал, как у него закрутило желудок от этих воспоминаний. Он тщетно пытался выцепить что-то ещё. Но кроме воспоминаний о громком умоляющем французском на ум не пришло ничего.
Май.
Последний месяц весны проходили ужасно странно. Во-первых, Петер и правда стал ходить на тренировки и этот только больше сбивало с толку. Жан уже успел привыкнуть к тому, как Петер каждое утро начал просыпаться наравне с ним, заправлять постель, одеваться. Они вместе двигались к раздевалке. Там Петер наблюдал как Жан в очередной раз вытряхивает собственную форму и зачем-то оглядывался по раздевалке.
– Переодевайся, – Жан сказал это задавленным шёпотом, и Петер понял, что бесполезно дожидаться, пока ты останешься здесь один.
Тело Петера было… тонким. Со стороны оно, казалось, даже чересчур хрупким, Жан не знал, как Петер собирался выдержать все те адовые тренировки, что самого Моро заставляли падать от усталости, а в период этой тренировки, он ощущал себя особенно отвратительно. Петер казался абсолютно не подготовленным к подобному роду нагрузок из пятнадцати отведённых кругов, он чудом пробежал шесть. Он отдышался, принялся бежать дальше. Баранья упёртость Петера на деле компенсировала любые его физические недостатки. У Петера была хреновая дыхалка, но он всё равно упрямо продолжал бежать. Он сделал под сотню передышек, но добежал блядские пятнадцать кругов. Он абсолютно не понимал, как правильно выполнять любое из разминочных упражнений, кроме самых базовых.
Для Петера тренировка оказалась тем ещё Адом. Наверное, он успел пожалеть, что пропустил все тренировки, которые только мог.
Сейчас, несчастная клюшка никак не хотела держаться в руках, она была непомерно тяжёлой, руки постоянно потели в перчатках и, в общем-то это было больно, так крепко сжимать древко, что немели пальцы, так, что Петер ощущал как на руках появляются первые мозоли. Когда он снял перчатки, то убедился в этом. Но от чего-то Петер был точно уверен, что это не больнее того, как Рико постоянно избивал Жана. Эта мысль поселилась в его голове, так крепко приелась, что Петер принял её как родную и даже не попытался выдернуть её оттуда или понять откуда она там. Эта была «мысль сердца», а значит она изначально верная.
Петер уверен. Для него это было меньшим из зол. Играть в экси и в половину не так мерзко, как постоянно наблюдать за тем, как Рико и другие Вороны позволяют себе издеваться над Жаном. Видеть и ничего не делать. Петер ощущал себя омерзительно от одной этой идеи. Если он хочет выжить здесь, продержаться – Петер понял это только недавно – ему придется подыграть этому месту, совсем немного. У него не остаётся выбора. Он точно не хочет стать второй грушей для битья, но словно бы дело было только в этом.
Местами, Жан был груб, да, но лишь тогда же, когда и кто-то был груб с ним. Да, Петеру часто хотелось его ударить. Но нет, он не хотел видеть то, как Рико пинать и травит беззащитного Моро, пока тот лежит в луже собственной рвоты, что и появилась тут благодаря пинкам Рико по животу француза.
Петер вспомнил одну из сцен, что он видел в апреле. Жану было очевидно хреново ещё с утра, его сотрясение часто напоминало о себе. Петер видел, как его штормило, пока он ещё бежал. Уже через десять минут он скинул с себя шлем, согнулся пополам и выблевался так, словно наружу сейчас же вылезут все его внутренности. Он осознал реальность всего спустя несколько минут. Он вскинулся, уставился на Рико. Тот не подошёл, хотя в его стиле было бы схватить Моро за кудри и начать его тыкать в эту лужу прямо на глазах у всех. Эта мысль возникла в голове Петера всего за мгновение и в следующее он просто подорвался с места. Но за всей этой немой болезненной сценой проследовал лишь высокомерный презрительный взгляд Короля, а затем и приказ: