История.
Ландвисон словно только что понял, на каком они уроке. Чего ради Жан выбрал этот предмет? Может Кевин предложил?
Дэй тащился от двух вещей, по наблюдению ирландца, это экси и история. Что о первом, что о втором он готов был трепаться бесконечно. Жан мало говорил о своих увлечениях, так как их скорее всего просто не было и поэтому, Ландвисон не удивлён что его друг впитал хоть от кого-то, какое-никакое, увлечение. Пусть это был Кевин Дэй. И тем не менее, Петер не мог не порадоваться, ведь сам, он ровным счётом, не имел никаких своих интересов и не мог поделиться ими с Жаном. Хотя, может он просто забыл о них.
За эти пять лет Дже совсем позабыл, кем он был когда-то. Была семья. Были отец. Мать. Он сам не заметил, как внезапно что-то запечатлел в своей тетради. Нет. Ни буквы, не конспект. Круг построения, а там линия глаз, носа, губ. Петер дернулся, стерев лишние линии, вместо того чтобы совсем убрать набросок. Он не претендовал на Бога реализма, но смог сделать лицо узнаваемым. Тройка вывелась сама собой. Петер одернул себя и поморщившись, стёр её. Нет, на его рисунке этого не будет.
Руки ирландца принялись за объемные кудри, что завивались на голове Моро, перенести их на рисунок из-за подпаленных краев было тяжело, поэтому Петер просто убрал их. Он нарисовал обычные чёрные кудри, такие какие он помнил. Мягкие и приятные, без этих острых огарков. Дже оглядел каждую линию и всё же не смог не посмеяться сам над собой. На клетчатом листе тетради, что он завел для лёгких конспектов, которые их просили вести хотя бы ради приличия, он внезапно вспомнил что такое «рисовать».
Как итог, Петер злостно пропустил весь этот урок. Он продолжал вырисовывать что-то, сделал набросок чужих плеч, не став вдаваться в крупные детали, наметив лишь складки на хрустящей ткани рубашки Моро. Каждый раз как та шелестела от его движений, Ландвисон дёргался и пытался восстановить дыхание, он был слишком увлечен процессом детализации простого фона, вырисовывается текстуры на окрашенной стене.
Петер помнил, как они с отцом занимались чем-то подобным, вечером он показывал ему как обрисовать текстуру деревянной коры, как сделать набросок их собственного дома, иногда даже сам Петер выступал как модель для рисования. Ему приходилось долго стоять в одном положении, пока Десмонд намечал его фигуру, складки домашней одежды, и позже, он сам становился моделью. Приличия ради, его отцу приходилось стоять гораздо дольше.
Петер отказывался от чужой помощи, усердно стирая заметные ошибки пропорций, прорисовывая ветки рук и связки сухожилий, сгибы локтей, шею, колени. С каждый разом Десмонд правил его всё меньше, но всегда напоминал, что Петер не должен зацикливаться только на ошибках, иначе он просто не увидит цельной картины.
Совет оказался чертовски полезен, жаль, что Петер редко ему следовал. И дело было не только в рисовании.
Университет вообще должен стать странной и многообещающей вещью. Возможность не пересекаться с Рико глазами хотя бы несколько часов, была очень кстати. Но до неё ещё нужно дожить, а именно следующая неделя, пока что, как новичков Воронов, их освобождала даже от тех коротких уроков, хотя Ландвисон не скрывал, что они ему нравились. В Эдгаре Алане умеют преподавать и это несказанно радует. Он надеется, что хотя бы это компенсирует их убитые нервы.
Спокойные пары.
Жан на соседнем стуле, увлеченный темой занятия.
Но были сегодня и другие странности.
На обеде к ним бесцеремонно и без кого-либо на то предупреждения присел Артур. Юманес не говорил ни с Жаном, ни с самим Петером. Он сел почти напротив них, с таким видом, словно здесь никто не сидел кроме него. Ландвисон оглядел британца с ног до головы, таким взглядом, словно надеялся оттолкнуть его. Моро рядом заметно напрягся, когда Петер отодвинул свой обед. Тарелка была почти пустой. Что-что, а быстро есть ирландец научился. Конечно. Когда вся твоя жизнь расписана по минутам и даже не тобой самим, немудрено, что ты научишься делать всё за доли секунды, лишь бы урвать побольше свободного времени. И тем не менее, сейчас его спокойствию мешал Юманес.