Ландвисон снова поднял взгляд на Вилсона, смерил его раздражённым взглядом. Честно, до этого момента он не успел пожалеть, что последовал их с Закари предложению сесть вместе. Нет, Петер не забыл и никогда не забудет о том, что он сделал. Эти воспоминания отпечатались раскалённым клеймом на его сознании и вряд ли хоть когда-нибудь оно подживёт.
– «Случайность», которая свезла ему половину лица, – раздражённо выплюнул Петер, принявшись возить вилкой по завтраку. Он не мог больше поднять глаз на кафетерий, потому что боялся столкнуться взглядом. Затравленных глаз Моро он не выдержит. Как и не выдержит более видеть его одного, обречённого, зажатого в другой части кафетерия. Со стороны, для тех, кто не знал ситуации, могло показалась что они просто в ссоре. Но на деле, как хорошо подметил однажды Закари, в ссоре здесь только Петер, причем со своей же головой.
– Оу, да! А тебе же совсем, ни разу, ни капельки не досталось, – язвительно пропел Джонсон, принимаясь за свой салат. Он указал ложкой на альбиноса.
– Ты нужен ему, – словно напоминая произносит Норман, вторя жесту друга. Как-то очень осторожно. – Поверь мне, Петер. Ему страшнее, когда ты так далеко от него, нежели…
Ирландец раздражённо поднял взгляд на вратаря, прерывая его слова. Норман послушно заткнулся. На удивление, он оказался не таким плохим человеком. Петер понял это ещё в ту неделю в Преисподней. Было что-то, что позволило Петеру убедиться в том, что Вилсон не просто «Ворон», у него точно был потенциал остаться человеком. Наверное, поэтому он и рискнул сесть с ним за стол. И всё же, сейчас его человечность была не кстати.
– Тема закрыта, – голос Петера звучал грубо и точно говорил о том, что споров он не потерпит. Норман сдался, уткнувшись глазами в свою порцию, Закари пожал плечами и решив, что это и вовсе не его дело, продолжил расправляться с запеканкой.
Справедливости ради, наверное, стоит отметить, что постепенно Петер начал привыкать.
Он привык вставать за полчаса до общего подъёма, просто потому что это позволит ему поскорее собраться, поскорее провести все процедуры и провести «разведку» на предмет недоброжелателей. Он привык тихо одеваться, хотя это всё и навевало идиотские флешбэки, когда в том же темпе ему приходилось собираться, чтобы успеть на собственную пытку.
Цокот льда в прохладительных напитках, да и само ощущение холода на коже, заставляло не просто дрожать, а с головой окунаться в леденящий ужас. Всё тело рефлекторно сдавливало болезненной судорогой. Длилось это чувство всего пару секунд от силы, но этого вполне хватало, чтобы в красках вспомнить как мерзко стучал по бортам железной ванны нож Мориямы. Как тот скидывал избитые окровавленные руки Белого Ворона, заставляя каждую секунду надеяться, что она не станет для него роковой. Каждую проклятую секунду, Петер был уверен, что его ждёт смерть. И вот оно, уже в глазах темнело…
Через секунду, Петер понимал, что прошел уже не один год с того дня, и сам он не в Преисподней. Он в их комнате, стоит тупо пялясь в шкаф. Дже одёргивал себя, стянув с вешалки свою вельветовую рубашку, надевая её поверх белой футболки не застёгивая. Ландвисон покидает комнату с тихим дверным скрипом ровно в тот момент, когда со стороны постели Моро послышался звон будильника. Сегодня он странно задержался. Петер надеялся, что успеет всё как обычно. Надо бы идти тогда, но почему-то Ландвисон замер, словно ждал чего-то.
– Доброе утро, – сонный голос Моро заставил окаменеть каждую часть тела, в то время как всё нутро Ландвисона разрывалось от чувств. Он замер в дверях.
Жан так и не оставил своих попыток вернуть всё на круги своя. Петеру было и противно, и больно, и сладостно тягостно от его потуг. С одной стороны, приятно осознавать, что он что-то значит для Жана, а с другой, Ландвисон хочет разорвать себя на части, за то, что он позволяет себе так пренебрежительно относиться к тому, что испытывает француз. Блядский диссонанс. И в конечном итоге, Петер хочет просто исчезнуть куда подальше из этого мира. Он ощущает себя словно бы лишним.
Ландвисон качнул головой.
– С пробуждением, – ни единое утро здесь не было добрым, просто не могло быть.