Он выдыхает. Прикрывает глаза. Растирает лицо и призывает сам себя успокоиться. Умерить дыхание и забыть о собственном ужасе. Взяв воду и тканевую салфетку, Жан аккуратно потянул Петера за собой и усадил напротив на постели. Петер последовал за ним так легко, его шагов было почти не слышно, он смотрел прямо на фигуру любимого и кажется, если бы тот не держал его, то точно рухнул бы на колени от бессилия. Француз лишь качает головой, но никак не комментирует. Взяв в руку подбородок друга, он слегка потянул его на себя, влажной прохладной тряпкой мягко касаясь носа. Первый слой легко отошёл, остальные оставили разводы. Моро, не торопясь, стирал первые слои запекшейся крови, пока Петер послушно обмякал в его руках. Жан сполоснул тряпку, наблюдая как вода из-за неё приобретает насыщенный красный цвет.
Жан отжал салфетку, принявшись стирать кровавые разводы с лица друга. Так же от носа. К скулам. Там уже глаза и подбородок. Всё лицо постепенно приобретает привычный цвет. Светлое, белоснежное, как нетронутый первый снег.
Дверь предостерегающе заскрипела, когда Моро в очередной раз опустил руку в чашку с водой, что окончательно приобрела тёмно-алый оттенок. Петер медленно перевёл взгляд. Он не спешил вставать.
Взгляд ирландца упёрся в вошедшего к ним тренера. По правую руку от него стоял Рико, слева Кевин, неподалёку притаился Артур. Конечно, можно было даже не мечтать утаить нечто подобное.
Жану было неважно, кто успел всё сообщить им. Петеру же было совершенно не до подобных мыслей, он до сих пор фантомно ощущал чужие ласковые прикосновения на своём лице. Совсем изголодался по ним. Тетцудзи его отстранённость не понравилась.
– Оставьте нас с Ландвисоном наедине.
Конечно, как же могло быть иначе?
Дверь тихо прикрывалась за фигурой Моро. Петер не сводил с неё взгляда, пока не услышал цокота трости. Он взглянул на то, как Морияма опёрся на ту и представил, как она врезается в его тело. Поднял глаза, оглядел тренера, что так же с брезгливым презрением поджав губы и наморщив складку справа от носа, скользит по нему глазами.
Петер понял, что бить его он не собирается. Похоже, Тетцудзи размышляет над чем-то похуже.
Прошла минута, другая. Петер разглядел как Морияма согнув руку опускает ему небольшую бумажку, сжимая ту меж пальцев.
Честно признать, в этом молчании, под взглядом тренера Петер чувствовал себя… странно. Он никак не мог обозвать это ощущение. Ему было страшно, волнительно и до ужаса любопытно. Параллельно с тем ужас, который Петер никак не мог заглушить. Он принял бумажку, вручённую ему Тетцудзи.
Билет на самолёт до Колумбии. Петер поймал себя на том, что облегчённо выдохнул, когда разглядел что это билет в обе стороны, «туда и назад». И все равно, мысль о том, что ему придется покинуть Гнездо приводила в ужас.
Он вскинул взгляд на старика, что наблюдал за его замешательством, терпеливо. Ожидал ответа и, конечно, положительного, да вот только Петеру наплевать на его ожидания.
– Я никуда не поеду, – он протянул билет Тетцудзи, кровь давно запеклась, так что билет был чист, но Морияма-старший всё равно смотрел не него брезгливо и продолжил держать руки на изогнутой шафте своей трости.
– Я не собираюсь потакать твоим капризам. Ты обязан поехать, и ты поедешь. Мне нет дело, чего ты хочешь или не хочешь.
Старик видит то, как упёрто альбинос продолжает тянуть к нему билет, но вскинув трость, он стукнул по чужой, покрытой кровавой коркой, руке и затем толкнул ей же к парню его билет.
– Ты поедешь туда и вернёшься, – Морияма раздражённо наблюдает за тем, как искажается лицо юноши перед ним. Петер был по меньшей мере в бешенстве.
– Я никуда не поеду без Моро, – он разрывает пополам билет, потом кусочки ещё пополам и ещё. Тетцудзи отреагировал на удивление спокойно. В первое мгновение Петер растерялся, а потом понял. Ну да, Тетцудзи ни за что бы не дал Петеру оригинал. Это был просто муляж, копия. – Я не собираюсь оставлять его здесь одного.
– Ты уже показал свои намерения, – цыкает старик. – Тот мальчишка. Молись, чтобы он выжил, Петер, не то…
– Пускай он молится. Ему достанется лёгкая смерть, – перебил Петер. Он вскакивает с места и наступает. Старик не вздрогнул и бровью не повел, хотя это было несколько странно, хотя бы по той причине, что юнец перед ним с ног до головы был залит чужой кровью и до сих пор его глаза сияют неумолимым бешенством. Он ещё раз рванулся вперёд и вскинул свободную от кастета руку. – Если он не сдохнет, я добью его. Он пожалеет, что на свет родился.