– Я правильно понял. Вот это «жи ма пэль». Это типо «мое имя».
– «Жэ», – устало поправил Моро. – Да это «типо», «мое имя».
– А как правильно произнести: «Петер-Дже Ландвисон». Я, конечно, знаю, имена на всех языках звучат одинаково. Но везде есть свои нюансы.
Моро задумался. Он произносит имя напарника на родном языке. Альбинос отмечает, что некоторые буквы были злостно заменены.
– «Жё» «Лондвисон», – Петер рассмеялся в попытке повторить чужой акцент. – А красиво звучит.
– Твое второе имя «Дже»? – недоуменно интересуется француз. Петер кивает.
– Мама выбирала. Она была кореянкой и потому выбрала имя из своей культуры, – Дже подобрал под себя ровные белые ноги, закрытые свободными джинсами.
– И она допустила, что тебя отправили сюда? – с какими-то волнением произносит Жан.
– Она умерла девять лет назад, – ирландец положил руку на свисающую с кровати ногу. Он наблюдает, как вытягивается лицо Моро. Предугадав волну извинений, Петер перебил его.
– Моя очередь. Как ты попал сюда?
– Долгая история.
– А если вкратце?
Француз поднял взгляд на чужие глаза. Льдистый хрусталь точно не ожидал того, что начнет противно трескаться от этого стального пустого взгляда, что упёрся в ответ. Не по себе. Сердце пробило удар.
– Я – разменная монета. Мной оплатили долг клану.
– Клану? – кажется Петер почувствовал себя рождённым в танке. Он не понял ни слова. – Какому ещё клану?
– Клан Морияма, – терпеливо пояснил Моро, а альбинос отмечает, как дрожит его голос. Обида. Злоба. Горечь. Все это не слышал в чужом голосе. – Моя семья, задолжала им крупную сумму, а я стал удачным условием обмена. Тренер согласился заплатить долг за моих родителей, в обмен я остаюсь здесь и…
– Нахуй их, – бесстрастно произнес Петер, прервав погружение Жана в свои мысли. Он сам был не лучше. Секунда и он взорвется. А взрываться Петер ненавидел. Но одна лишь допущенная мысль разрывала его на части. Разменная монета. Вещь. А что, если его отец поступил так же? Интересно, что он получил за это? Ландвисон чувствовал, что закипает. Он сцепил зубы, зло шипя. – Нахуй всех и каждого, кто блять, считает, что может распоряжаться нами как ему вздумается.
Петер вспомнил как вытянулось в очередной раз лицо француза, рот медленно пополз вниз, глаза распахнулись и Ландвисон вдруг осознал, что это лицо смотрится очень забавно. В подтверждение тому тупая улыбка, что поселилась на его лице, пока он просто вспоминал француза с этим лицом. Петер начинал постепенно убеждаться в своих мыслях.
Побои ещё немного саднили, но при воспоминании разбитой головы француза отступала любая боль. Бред.
Ландвисон отдёргивает руку.
Не время жалеть себя. Петер задумался о том, что ему следует делать. Ложка водит по безвкусному бульону, противно стуча о бортики. Дже морщится и отодвинул бульон, задумавшись. Он должен научиться делать хоть что-то. Хоть как-то, научиться драться. Петер никогда бы не подумал, что начнет рассуждать о подобном. Они с отцом были мнения того, что кулаки не выход. Что ж, похоже, ему придется в темпе менять свою картину мира.
Если он не будет драться, то снова рискует больно отхватить. А если он отхватит слишком сильно, то, как предупредили медсестры, он может загреметь к ним даже на неделю, а это не дело.
Вряд ли кто-то решится помочь ему в его нелепой затее. Значит, придется разбираться самому.
Альбинос поднял взгляд и столкнулся им же со взглядом черных глаз Рико. Опять пялится.
– Нахуй тебя, Рико, – презрительно выдает Ландвисон. Достаточно громко, чтобы каждый мог его расслышать. Гул кафетерия медленно сходит на нет. – Тебе понравилось, как это звучит? Я оценил твою благодарность в виде четырех громил, что ты послал прибить меня. Польщён.
Он физически ощутил, как сгустился воздух. Перехватило дыхание, лишь на мгновение. Дальше в душе поселилась гордость. Он прав. Он чувствовал это. Сердце бьётся размерено. Почти спокойно.
– Я повторю, если ты не слышишь меня с третьего раза, – Петер поднимается на ноги, и выходит из-за стола, опершись на него спиной и скрестил руки на груди. – Пошел ты нахер, Рико, сукин сын, Морияма.