Не видно.
Петер видит, что его нога по щиколотку увязла в неясной черно–бардовой, бурой жиже. Неясные мягкие комки, пузыри, врезаются в штанину белых брюк, а та впитывает всю эту дрянь словно сахар воду.
Брюк?
Нет! Когда он пришел впервые был в синих джинсах. Петер помнил это. Брюки, откуда.
Петер вскинул взгляд, понимая, что это далеко не главное, о чем стоит беспокоиться. Его руки. Все красные. Нет, вот они должны быть белыми. Точно ведь должны!
Ландвисон встряхнул руками, пытается стереть кровавую корку, но та оказалась вовсе не коркой. Этот цвет красно–бурый, словно кровь, что въелась в бумагу, это была его кожа. Петер чувствовал это, когда тер ее пальцами, впивался ногтями. Цвет не исчезал, напротив. Он становился ещё более ярким. Таким ярким, что Петеру казалось, что его глаза вот–вот вытекут, просто глядя на эту мерзость. На собственные руки.
Ландвисон сжал кулаки, оглядывая собственные ладони с ужасом.
«руки убийцы».
Это юноша услышал, наравне с влажным хлюпаньем в алых руках и ладонях. Он вздернулся, глядя в тут сторону, откуда услышал тон.
Зеркало.
Никого. Только зеркало и его отражение. Простое зеркало с черной зеркальной каймой. И наконец, Ландвисон увидел куда провалилась его нога. Да, очень кстати.
Нога его (уже взрослого его!) исчезла в пробитой груди трупа.
«Джонатан Харвис».
Петер услышал это в собственной голове наравне с громким низкочастотным писком. Словно кто–то включил радио, не настроив волну.
Петер отшатнулся. Споткнулся, отдернув ногу. Та застряла в переломанных рёбрах. Петер рванулся. Ничего.
«тело мужчины», – женский голос ведущий находился, где–то на задворках. Петер игнорирует его.
Он рванул ногу снова. Он слышит противный хруст. Но она не хочет выбираться. Словно кто–то крепко схватил ее, словно кто–то тянет его вниз. В саму Преисподнюю.
«тело мужчины сегодня было найдено под поездом».
Петер упёрся ладонью в липкую стену. Он чувствует, как та проваливается, оставляя отпечаток. Он поднял вторую ногу.
«мужчина пятидесяти лет, найден изувеченным на железных путях», – голос ведущей вторил громкому хрусту.
Петеру было уже наплевать, где он. Во сне или наяву. Везде одно и тоже.
Кошмар.
Но в реальности был кое–кто, кто делал ее терпимой. Здесь его не было.
Петер игнорирует голос ведущей, сообщающей о «самоубийстве». Он игнорировал глухой хрип трупа под ногами. Он видит лишь то как переломилась последнее ребро ублюдка и видит то как он вырывает ногу.
«Животное».
Голос раздался словно за спиной.
Петер рванулся, развернулся.
Стоять спиной к Рико все равно что предложить ему врезать туда нож.
«Подчинения».
Мориямы не оказалось за спиной.
Петер качает головой. Приводит в порядок свое разрозненное, разбитое, рассыпанное сознание. Тщетно.
– Сон, – повторяет он сам для себя. Смотрит на руки. Красные, перемазанные грязью, которую он собрал со стен. – Это сон, Петер. Сон.
Он опускается. Игнорирует то как измазался в черной грязной смоле. Игнорирует как та заставила его слиться со стеной. И даже игнорирует то как исчезает последняя белизна с его тела. Руки до боли вцепились в волосы. Боль. Может хоть это поможет?..
– Петер! – голос, словно сквозь какую–то стену, эхом отдался по окружению. Петер замер. В нос и рот словно затекла неясной природы жидкость. Холодная, вязкая. Больно. Мерзко. Он не может вдохнуть.
– Петер! Проснись!!
Проснись? Точно. Сон.
Петер открыл глаза.
Холод что он ощутил в мгновение болезненной дрожью прошёлся по всему телу. Он наугад махнул рукой, а через секунду ее перехватили и сжали.