Жан вздыхает и так же прижимает вешалку к чужому плечу и смотрит в глаза друга. Умоляюще, со слепой надеждой, что Петер его послушает.
– Чтоб тебя, – буркает парень и подхватывает крючок и вздыхает. Снимает черный пиджак, черную рубашку, чёрные брюки. Чернь. Сплошная темнота. Он морщится. – Сколько там до выезда?
– Полчаса, – Жан сам уже был одеть в черную рубашку и брюки, пиджак висел на спинке стула, подле письменного стола.
Петер раздраженно бурчит что-то. Идиотизм. Репутация Воронов? Не больше чем фальшь. Все ложь. Чемпионы? Чемпионы, что выезжают на своих грязных приемах. Сильнейшая команда во всем мире? Очень спорно. Петер мог назвать любую команду и каждый ее игрок будет сильнее любого из Воронов. И наконец, в это команде играет сам Король экси. Король? Взбалмошный мальчишка. Перестаньте поддаваться ему и мы посмотрим, как долго он продержится на месте короля. Корона рухнет в то же мгновение, как только он увидит, что ни на что не способен в одиночку против всего мира.
Петер готов был аплодировать стоя всему Гнезду, каждому его жителю. Идеальный театр. Он помнил, как раньше несколько раз ходил с отцом на постановки. Ландво был именно тем человеком, который фильмам предпочитал театр, а современной электронной музыке – живую. Петер целиком и полностью впитал своего отца, до такой степени что уже не помнил, где его собственные черты, а где Ландво. Благодаря отцу, Петер хорошо разбирался в театрах, театральных постановках, но искуснее лживого театра Гнезда он не видел ничего. Грязь и кровь, здесь выставляли хлебом и вином. Боль – счастьем. Подлость – честью. Ландвисон буквально чувствовал, как каждый день в этом месте что-то да с ног на голову переворачивается. К этому месту было невозможно привыкнуть. Как сейчас.
Ирландец стянул с себя белую футболку, и вместо такой же кипельно-белой рубашки небрежно надевает на себя черную, под цвет вороньего крыла. В одно мгновение можно было увидеть, как сливается тело Петера с черным антуражем комнаты. От плеч до запястий. Резкий контраст тонких белых запястий и грубого черного манжета, что его охватил. Тонкие, длинные пальцы уже наловчившись застегнули такую же черную глянцевую пуговицу.
Петер оглядел руки от предплечий до запястий придирчивым взглядом и, конечно, остался недоволен. Молча он принимается натягивать черные выглаженные брюки, ткань была другая, более грубая и шершавая. Расправившись с поясом, быстро вдев его в специальные петли альбинос буквально представлял, как становится частью Гнезда. От этой мысли ему хотелось хорошенько выблеваться.
– Не так уж плохо, – и снова Петер отмечает то, чего смог понабраться Моро, за период его отсутствия. Идиотский Артуровский оптимизм. Петер допустил мысль, что Жан даже общался с ним.
– Отвратительно, – интерпретирует Петер и подхватывает пиджак. Довершение этого гадкого гнилого образа вместе с черными налакированными туфлями.
День обещал быть отвратительным. Но это уже не стало для альбиноса новостью.
– Не отходи от меня ни на шаг, ясно? – наставляет Петер. Жан послушно кивает. Вечер точно будет насыщенным.
Встреча с Кевином, за долгие девять месяцев. И тот парень, что успел устроить Рико взбучку в студии у Кэти, ведь тоже будет там. Сын Мясника, Натаниэль Веснински. Ландвисон не разбирался во всех этих странных запутанных иерархиях, но был наслышан по крайней мере о Натане и его сыне. Сыне, который с самого детства должен был расти бок-о-бок рядом с Рико и Кевином. Что ж, даже тогда все «королевские» планы Мориямы пошли по пизде. Смешно даже.
Петер же, как мог ограждал Жана от всех этих «дворцовых игр». Он был убежден, что им и без этой своры неплохо достается. И сегодня, Ландвисон и сегодня собирался делать это. Рико видел это по его взгляду, видел по тому, как Петер ограждает Моро от всего чертового мира.
По приезду на место действия Петер так же неустанно следовал по пятам, словно тень. В диалоги он не встревал. Даже учитывая, что кому-то (честное слово попадись он на глаза Петеру, он бы разорвал этого дегенерата) показалось хорошей идеей посадить Лисов и Воронов за один стол. С ума, блять, можно сойти.