Петер зарычал, просто потому что уже не мог кричать, он с силой саданул рукой по стене перед собой, ещё раз и ещё, выплёскивая остатки собственной ненависти и боли. Зубы скрипели друг по другу, того и гляди треснут и обсыплются, кости плавились под этим напором. От того жара, что источал прожигающий его кожу шест, мгновенно рвались любые верхние ткани: они прост сгорали и мало того, кажется, обугливались.
Запах сгоревшего жареного мяса в смеси с запахом пыли и сырого подземелья, прибавился к тому запах горелых углей и отвратительной вони от сгоревшего розжига. Петеру казалось, что скоро его желудок не выдержит и выпустить наружу последнюю съеденную полупереваренную пищу. Почему этого не случилось раньше Петер не знал. Возможно, когда зрение совсем притупилось у него обострилось обоняние. Но от того не легче.
Отвратительная вонь Преисподней, второе что он запомнить после этой адской боли в этот отвратительный день.
Кровь не успевала вытекать, под такой адовой температурой она тут же запекалась, хотя области ожогов всё равно сочились странного рода жидкостью в попытке то ли улучшить положение, то ли не сделать его хуже, хотя этого всё равно не выходило. В некоторых местах кожа давно приняла глубокий тёмно-красный, бардовый цвет или же даже чёрный, мясо и ближайшие более глубокие области просто изжарились, сгорели, а следом за тем, где коже доставалось чуть меньше, появлялись небольшие ожоговые пузыри, наполненные отвратительно склизкой жидкостью. От чужих то ли неосторожных, то ли намеренных действий, но эти пузыри часто лопались, заставляя Ландвисона колотится в припадке новой наполовину заученной жгучей боли. Тихий, хриплый измученный вой оглашает Преисподнюю.
Петер не представлял какими силами ещё оставался в сознании: то ли благодаря порциям воды, что выливались на его голову, то ли чужим голосам, что отдавались по опустевшей голове размашистым астральным эхом, что Петер не был уверен, словно до сих пор находился в сознании. Ориентир пространства давно потерялся и смазался, боль на спине стала казаться почти обычной и привычной.
Петер не почувствовал, когда раскалённый металл приблизился к нему снова и почти не помнил, кричал он или нет. Наверное кричал. Наверное. Петер уже просто не помнил. Отдалённо слышал жалостливый голос Итана и это последнее, что он осознал.
Боль прекратилась. Яркое пламя что он видел периферией – погасло. Он справился?
Боль не следовала за дальнейшие минуты. Петер выдыхает. Судорожно, в рыданиях и наконец обессиленно падает на бок, сжимаясь и рыча, и крича хриплым голосом от боли, являя Преисподней своё новое клеймо.
«P E T».
Зверь, уже не только номинально, но и по милости их Короля.
– Бедняжка~. Ну ты посмотри на него, Рико~, – Итан присаживается напротив потерявшего рассудок Зверя. Тот громко выл и скулил своим сорванным голосом, буквально рыдал моля о то ли о пощаде, то ли о помощи. – Тебе не жалко зверушку?
Рико скучно отшвырнул использованный инструмент пыток в небольшое корыто с водой. То громко зашипело, заполняя паром ближайшую область. Морияма оглянулся на то, как, не помня себя от боли, Зверь завалился на бок, колотясь в конвульсиях своей адской боли, он сжался весь и, явно, долгого пребывания в реальности не выдержит. Хотя, выйдет очень плохо, если по итогу этот идиот останется недееспособен. Объективно, подставить Моро под удар – намного вернее с точки зрения выживания. Моро бы не выдержал даже самого факта подобной пытки, упал бы на колени, разрыдался и сделал бы всё, чтобы они оба не получили такого наказания. Но Ландвисон похоже обменял мозги на «благородство».
Обменял.
Рико оглядел спину Ландвисона: исполосованная и уничтоженная, вся красно-чёрная, пышущая адски болезненным жаром, настолько болезненным, что стоит только подойти, как Дже снова забьётся в своей бешеной агонии и заноет навзрыд, снова срывая голос и совсем не переживая о том, кто перед ним и перед кем он проливает свои горькие слёзы боли.
Как животные живут по инстинктам, так и их Зверь тупо следует каким-то своим идеалам.
Как умалишённый. Как помешанный. Как ненормальный.
Рико в контрольный раз оглядывает проделанную собой работу. Широкое, пусть кривое, но зато самое что ни наесть верное выражение: