После отбоя Жан всё равно никак не мог уснуть. Почти до полуночи он сторожил чужую кровать, так и уснув на стуле просто потому, что глаза сами по себе закрылись. Организм нуждался восполнении энергии, а раз Жан не мог нормально поесть, то сон был единственным вариантом. Хотя и поспать ему не удалось. Казалось, вот только он закрыл глаза и тут же заслышал болезненное мычание. Моро подорвался как от стартового выстрела, совершенно забыв, что он лежит не на кровати. Стул под его напором жалобно скрипнул и отъехал в сторону. Жан подскочил и уставился на постель, молясь всем богам, в надежде, что ему не показалось.
И ему не показалось.
Жан различил как медленно задвигались глаза под опущенными веками, через мгновение более беспокойно. Дыхание альбиноса сбилось. Он попытался набрать в лёгкие побольше воздуха и болезненно застонал на выдохе. Жан опасливо положил руки на постель. Петер напрягся и медленно заворочался, точно ощущая рядом чьё-то присутствие. Дже тщетно пытается вернуть чувствительность собственному телу и, собственно, власть над ним, и, судя по тому болезненно-мычащему звуку, что он издал, у него это вышло, хотя сопровождалось не слабой волной боли. Оно и не странно. Ожоги наверняка снова начали гореть. Петер страдальчески застонал, изломив белые брови и наморщился. Жан почувствовал острое желание помочь ему, как-то поддержать. Раз он не уберёг его от подобного ужаса, должен сделать хоть что-то, верно?
Моро приблизился и рукой опасливо коснулся чужой ладони, что держалась на всклокоченной подушке и заговорил на французском мягким шёпотом.
– Всё хорошо, Петер. Это я, Жан, – это было самое простое и успокаивающее, что могло прийти в голову Моро. Как бы самонадеянно это не звучало, но Жан точно знал, что его голос это единственное что может успокоить Петера и снова вернуть его в реальность.
Дже медленно открывает глаза и не без труда фокусирует взгляд на напарнике, Жан замер статично, позволяя хоть как-то рассмотреть себя. Петер качает головой и на автомате пытается встать, но действие обезболивающего, явно, давно закончилось и потому волна новой острой боли не заставила себя долго ждать. Петер зашипел. Жан придержал его за наименее пострадавшие плечи и уложил на место.
– Нет-нет-нет! – Жан затараторил. – Прошу тебя, лежи.
Петер послушно улёгся на постель. Жан аккуратно поднялся, предупредив, что он собирается позвать Диану. Медсестра нашлась меньше, чем через минуту. Она дремала в каморке, почти выронив из рук книгу, но стоило Жану слегка подтолкнуть её в плечо, как та поняла всё по одному взгляду. Покопавшись в шкафу с медикаментами, она нашла ампулы с необходимым обезболивающем и средство для обеззараживания. На укол понадобилось меньше минуты. Тяжёлое болезненное дыхание Ландвисона сменилось на спокойное через следующую минуту. Диана выдохнула, отдав Петеру небольшую белую витаминку, она, с чувством исполненного долга покинула их, напомнив, при случае позвать её.
Петер наконец смог приподняться. Осторожно и опасливо он сначала повёл одним плечом, затем вторым, выдохнул и опёршись руками на постель, он подложил под грудь локти и выдохнул, размяв затёкшие ноги.
Жан наблюдал за всеми этими осторожными манипуляциями, боясь даже подумать о том, чтобы потревожить друга. По итогу, когда взгляд снова сам собой зацепился за отвратные ожоги, что простирались по всем лопаткам альбиноса, изрезав всю его белоснежную кожу, Жан понял, что больше не может молчать. Он собирается мыслями и начинает разговор, тихо, шёпотом, чтобы не потревожить и других обитателей Лазарета, хотя та половина, в которой они находились была в большей мере пуста.
– Петер, – Жан снова заговорил по-французски и обратил на себя внимание Дже, тот перевёл на него спокойный взгляд. В лёгком свете ночника, глаза Петера казались бледно-сиреневыми из-за преломления света и того количества, что попадал на прозрачную радужку, создавался такой эффект, – я понимаю, сейчас не самое подходящее время, но нам следует поговорить об этом.
Судя по тому, как Петер поспешил отвести взгляд, начало разговора ему уже не понравилось. Он молчит, минуту, вторую. Жан уже чувствовал, как от волнения и накатывающей злобы сводит челюсть.