– Ты прав, – поддержал Петер так же на французском, – сейчас не лучшее время.
– Сейчас, ты хотя бы не сможешь от меня сбежать, – справедливо и жёстко заметил Жан. Петер поджал губы и продолжил прожигать взглядом свою подушку. – Рико сказал мне о каком-то договоре.
Петер сцепил зубы и явно про себя произнёс немало лестных в сторону Мориямы.
– Ты расскажешь мне? Или мне стоит всё же искать ответы самому?!
Петер на мгновение почувствовал, как у него выбило весь воздух из лёгких. Одна мысль, что Жан попытается вызнать что-то у Рико, уже повергала его в ужас, а стоило представить последствия этого «разговора», Петер мгновенно терялся в собственном ужасе.
– Жан, прошу, не заставляй меня… – Петер взмолился так тихо, что Жану тут же стало не по себе, но отступать он не хотел.
– Ты не оставляешь мне выбора, Петер. Ты молчишь! Всё время молчишь! Игнорируешь меня. Не рассказываешь абсолютно ничего.
– Я хочу как лучше, – почти панически испуганно произносит Петер, а когда Жан не отвечает ему, то переводит взгляд. Жан покачал головой.
– Мне не нужно такое «как лучше», – Жан вбирает побольше воздуха и наблюдает то, как в тусклом свете ночника меняется лицо Петера: оно становится всё более испуганным. – Если этого тебе стоит защищать меня, то… оно мне не нужно.
Мир накренился, треснул и рассыпался. Для Петера уж точно.
Ему стоило огромных усилий, чтобы не задохнуться сию же секунду.
– Ж-Жан, ты… – Петер смотрит на него с такой мольбой, что Моро ощущал, как его сердце прямо сейчас начинает рваться на части, – н-не надо прошу тебя. Я же, я…
– Петер, – Жан из них двоих единственный кто старался удержать себя в трезвом сознании и ему это удавалось. Петер, со вколотым ему обезболивающим, пусть и не тянулся спать, но на вид был вялым и это тоже не способствовало его сопротивлению. – Ты дорог мне. Дорого, и по-настоящему, важен. И я так же, как и ты для меня, не хочу твоих страданий.
Жан наблюдает как губы ирландца сжались в тонкую ниточку. Петер со свистом вбирает и выпускает воздух, надеясь найти баланс с собственной душой.
– Ты всё время строишь из себя эту непреодолимую скалу, но, Петер, ты всего лишь человек. Человек, – Жан демонстративно взглянул на чужие раны. – А если ты продолжишь в том же духе, от тебя не останется ничего. Абсолютно ничего. Ни костей, ни кучки пепла. Ты этого хочешь?
Петер наотмашь качает головой и игнорируя то, как натянулась кровавая корка на ожогах, слез с кровати со скрипом. Он не встал на ноги, только на колени, снова опустив свой бесконечно печальный взгляд куда-то в пол.
– Защитить, – шепчет он. – Лишь хочу защитить тебя, Жан.
Петер рукой закатывает правую штанину на домашних брюках Моро. Проводит рукой по огромному шраму от ожога, похожему на развод от воды на бумаге. Как клякса. Огромная. Простиралась от лодыжки, до сгиба колена.
– Он бы сделал это с тобой снова, и снова, и снова, – повторяет он своим тихим размеренным шёпотом. – Он сделал бы что-то намного хуже.
Петер кончиками белоснежных пальцев прошёлся по области шрама от ожога. Жан вздрогнул и побоялся даже шевельнуться: во-первых, он боялся тронуть Петера, задеть неправильно его раны; а во-вторых, умиротворение Петера было уничтожающим, таким беспомощным и… сломленным.
– Прости меня, – Петер прислоняется лбом к его ноге, скользит, еле касаясь, пока не доходит до носка домашней обуви. – Прости.
Жан ощущал себя загнанным в угол.
– Я очень, очень, хотел спасти тебя от всего этого. Прости меня. У меня не вышло. Я не хотел. Я не хотел, чтобы тебе было больно или страшно.
– Мне больно? – Жан понимал, что если сейчас же не начнёт предпринимать что-то, то его самообладание просто рассыплется на части. Слёзы уже понемногу навернулись на глаза. Ему было невыносимо видеть такого Петера. Извиняющегося и стоящего на коленях.
Сломленного.
– Жан, – тем же сакральным шёпотом произнёс Петер, наконец подняв на него взгляд и выпрямив исполосованную спину. – ты единственное святое в этом прогнившем мире. И я хочу сохранить тебя, защитить до самого конца. Прошу, – умоляю! – позволь мне…