Петер ненавидит официальные мероприятия, они просто-напросто вгоняли его в состояние меланхолии, как и черный цвет, как ножи, как японский язык, что он слышал каждый божий день. Петер никогда не носил черный цвет, у него был свой выверенный стиль, и пусть после смерти отца его перестали спокойно выпускать в город, Петер все равно, каким-то образом пополнял запасы своей нежной бело-кофейной одежды, которая всё равно уходила почти мгновенно. Чистоту в Гнезде не любили. Черные шмотки быстро летели на пол, после сжимались в крупный клубок и тут же отправлялись в мусорный бак. Ножи же Петер ненавидел по той причине, что просто не умел с ними обращаться, и ещё это было одной из мерзейших ассоциаций с Мориямой. Он всегда отдаст предпочтение подарками покойного отца.
Проще говоря, Жану нравилось подмечать какие-то детали в действиях и предпочтениях своего друга, нежели расспрашивать о них. Петер поступал так же.
Так пролетал их октябрь. Можно сказать даже спокойно, после того как Морияма-старший «отчитал» племянника за чересчур грубые методы, Рико затих. В Гнезде было тихо. Каждый Ворон предвкушал, что произойдет, как только Петер поднимется на ноги. Никто не был уверен, что не попадет под его горячую руку. Каждый предпочитал жить своей размеренной жизнью, каждый обходил стороной Моро, боясь приблизиться к нему. Рико же такая осторожность подданых веселила. Несколько раз он спрашивал у Жана как продвигается его восстановление. Кулаки невольно сжимались. Нет, Рико формировал вопрос не точно для себя, нужно было не:
«Как там Петер?..»
А нужно было: «Когда он выйдет на поле?..»
Рико. Вот на ком сходились все линии злобы Моро. Улыбка Рико, лицо Рико, руки, голос. Каждый раз, когда тот что-то говорил ему, Жану хотелось просто разбить голову Мориямы об ближайшую твердую поверхность. Стойкое чувство того, что Рико заслужил это, просто сводило его с ума. Рико, он был центром. Сердцем Гнезда. Уберите его и поменяется если не все, то точно половина. Корона точно сжала ему остатки высокомерного сознания.
«Он мог убить его», – эта мысль сводила с ума Жана. – «Множество раз».
В таких гнетущих мыслях закончился для Моро этот долгий октябрь. Выходить на поле без Петера, ходить по коридорам, сидеть за столом в кафетерии, валяться в комнате. Делать это всё одному ужасно тоскливо. Но ему пришлось за этот октябрь привыкнуть к этому снова. Всё же Петеру было намного хуже.
Ноябрь.
Ноябрь начался более разгруженным. По крайней мере, Петер стал похож на себя.
В первую же неделю Ландвисон начинал бунтовать, что он уже «заебался валяться как валенок». Врачи никак не могли его успокоить, ведь, даже раненый Петер оставался Петером, и его злое лицо бросало в дрожь даже самого опытного хирурга Гнезда. Потом он, конечно, получал подзатыльник за непочтительность. Но с приходом Жана врачи сжаливались. Перед сменой повязок и после, по мере возможностей, Моро помогал Петеру вставать на ноги, приглядывал за тем, как он принимался ходить вокруг кровати. Лицо ирландца продолжало болезненно искажаться и тело дрожали от той режущей боли. Петер до сих пор фантомом ощущал запах паленого мяса. Врачи говорили, как он мог подорваться посреди ночи, почти падая с кровати, говорил, что ощущал жар. Конечно, кошмары в такой ситуации были нормой. Ожоги не только боль, ожоги это и психологический стресс, а для уже накренённого сознания Белого Ворона Эвермора это было воспринято особенно остро.
Жана пугало, что это ещё один пункт в длинном списке кошмаров Ландвисона.
Тренировки с ходьбой не умоляли ран. Напротив, те только больше начинали раздражать их, разве что Петеру было наплевать на это. Теперь он хотя бы смог привыкнуть к тянущей боли по всей спине, когда начинал подниматься и садиться самостоятельно. Было видно, как надоело Петеру сидеть на одном месте. Книги что принес ему Норман были уже давно дочитаны.
«– Я сам не думал, что мне будет тут так скучно».
Но Петер не позволял забрать обе книги. Он отдал «Вино из одуванчиков», но «Королёва Марго» – Дюма, он оставил при себе. Моро не видел ни разу, чтобы тот читал её. Но это было не так уж и важно, по сравнению с тем, что Жан видел, как постепенно по миллиметрам затягиваются эти ужасные ожоги, превращаясь в отвратительные шрамы.