Как только Рико втолкнули в комнату, на против коей и проходило сие бесчинство, Артур, наконец, пробирается сквозь собравшуюся толпу. Найдя глазами тренера, он мгновенно подрывается к нему. Прежде чем старик зашёл следом он перехватил его за локоть и сглотнул, находясь в ужасе от собственного приступа дерзости.
– Что с ним будет? – уточнения не требовались. Ни за что бы на свете Артур не стал волноваться об Итане и, конечно, Морияма-старший прекрасно понимал это. Он прикрыл дверь, давая семье Вулф ещё немного личного времени на встречу с сыном. Он смерил юношу перед собой пустым холодным взглядом. Артур знал, что не представляет для Тетцудзи никакого интереса кроме своей рабской покорности и той безграничной верности, что он отдал Рико. И все же он в которых раз надеется на свою глупую репутацию и на снисходительность Тетцудзи, пускай даже не к нему самому, но хотя бы к тому искреннему ужасу и волнению, что читался в его щенячьем взгляде.
– Подумай, Артур, – голос Мориямы звучал уничижительно. Обвинительно. Артур сглатывает. – Он сломал ногу не просто кому-то. Ни тебе или Ландвисону или тому же Моро. Вулф абсолютно другая фигура. Он член королевской династии, единственный наследный принц.
– Н-но… – дыхание мерзко перехватило от ужаса, Юманес старается говорить спокойно и разборчиво, хотя мысли в его голове вертелись бешено и сумбурно. – Здесь же, не Ауэстерия… и они ничего не смогут сделать, верно?
– Верно, – согласился старик и прежде, чем Пятый успел облегчённо выдохнуть, он продолжил. – Но оскорбление, что он нанёс их династии это не умолит. Если Вулфы решат, что им надлежит забрать Рико и провести суд по всем правилам их страны – я не стану им мешать.
Юманес чувствует, как от этих слов сердце отвратительно сжалось. Он уставился на тренера большими ошарашенными глазами, тот снова смерил его безынтересным взглядом и, наконец, последовал за ауэстерцами. С каждым мгновение дышать становилось все тяжелее. Юманес запустил в волосы пятерню и замирает возле двери. Он не может просто уйти, ноги словно приварили к полу. Он упал спиной на стену с ужасом пытаясь то прислушаться, то одёргивал себя, боясь случайно услышать приговор. Хотя услышать что-то через плотную гостевую дверь было можно с той же вероятностью, как и взлететь без крыльев.
Там разворачивалась своя драма.
Жаклин, только оказавшаяся в комнате, мгновенно подлетела к постели сына, словно с нее в одну секунду слетела её леденящая душу маска и она отбросила в сторону свою корону, став самой простой женщиной. Женщиной что больше собственной жизни любила своё чадо.
– Mon chеri… ((мой милый)) – королева, привалилась на колени, напротив кровати с ужасающим волнением оглядывая сына.
– Maman, – устало вздохнув, принц накрывает тонкую бледную ладонь матери и поднимает взгляд на её взбудораженное лицо. – У Вас такое лицо, словно Вы приехала на мои похороны. Не стоит так переживать. Вы же знаешь, как мне больно видеть волнение на Вашем прекрасном лице.
– Поверить не могу, – голос короля был наполнен раздраженным холодом, он обернулся на вошедшего к ним Тетцудзи. – Мы оказали вам невероятную честь и подобным жестом Вы нас отблагодарили?
– Père, – устало произносит принц, осаживая Бартольда. – Не стоит судить о происходящем раньше, чем узнаете всю ситуацию.
– Хочешь сказать этот наглец не ломал тебя? – Жаклин чудом удержалась от крика судя по ее голосу, она невольно измяла темно-синие рукава своего платья, в то время как её муж спрятал ладонь под золото-синею ленту на своей груди, что охватывала весь его пиджак королевского цвета.
– Это лишь часть всей истории, матушка, – вздыхает принц. Мягкая улыбка уверенно держалась на его лице. Ласковая и взгляд заботливый. Рико не был уверен, что он был поддельным. И это только больше толкало в недоумения.
Он не знал такого Итана. Он знал приторного Итана. «Дружелюбного». Знал Итана-шлюху, мазохиста, что с радостью подстилается под любые избиения и унижения. Итан, который по одному поведённому взгляду опустится перед тобой на колени, сияя восторженной улыбкой. Но Итана, который искренне улыбается, успокаивая оглаживает ладонь взволнованной матери был точно ему не знаком. Неподдельная нежность в его жестах – она точно была настоящей и от этого все происходящее, казалось, ещё более абсурдным.