Убийство Джонатана стало его отправной точкой. Его поездка и встреча с отцом, вот когда он понял, что он должен делать и как должен делать. Бороться, подставляя под удар Моро? Нет. Бить только если бьют их. Подставлять под удар себя.
Петер встрепенулся, когда снова услышал усталый голос Жана.
– Оно не кончится ничем хорошим, если мы опоздаем к месту встречи, – вернув друга в реальность, Жан цокнул пузырьком таблеток. Петер тут же обернулся и уже хотел протянуть руку, предвкушая какое спокойствие и расслабленность последует за принятой дозой, но он дёрну себя, когда, Жан рванул руку с обезболивающим на себя и поднял взгляд на его взволнованное лицо. – Это сейчас. Следующую только перед вечерней тренировкой.
Петер делает над собой небольшое усилие и кивает.
Жан хочет как лучше, точно очень хочет. Петер и сам бы хотел разобраться с этой зависимостью, но у него просо нет на это времени. Если он решит слезать с викодина, придётся терпеть ломку и при том следовать режиму Вороньего Гнездо. Никто ведь не позволит ему просто так валяться на постели, да? Условием этого «безделья» будет сниженный рейтинг, за тем вылет из Свиты, за тем второй состав и… нет. Петер не хотел думать об этом. Он не должен допустить подобного. Он, итак, совершал слишком много ошибок и больше он себе подобного не позволит. Жан должен быть в безопасности. Да, викодин приносит неудобства, но пока с помощью него Петер может защищать и может играть всё не важно. Викодин не мешает ему и не нарушает основных функций. Разберётся с ним потом. Когда-нибудь потом.
Петер выдыхает, после этого Моро отдал ему таблетку заветного обезболивающего. Уже колотящимися руками Дже закинул её в рот и сделал жадный глоток воды. Проходит минута-другая, наступает спокойствие и тело накатывает эйфория.
Жан наблюдал за всей этой метаморфозой и никак не мог заставить себя расслабиться. Такой вид Петера… удручал. С каждым днём он становится всё более и более зависим от этого проклятого викодина. Жан ненавидел эти проклятые белые капсулы, ненавидел тот день, когда Рико оставил те проклятые ожоги и, кончено, Жан ненавидел Рико. Самой чистой и первозданной ненавистью, с каждым днём она, кажется, всё набухала и набухала, становилась шире и в один момент должна будет вытиснуть дух из тела. Но, с другой стороны, Жан понимал, что этого никогда не произойдёт. У него были сотни возможностей послать Рико, сотни возможностей сказать «нет» и не дать сделать себе больно. Но что он делал вместо этого? Подчинялся. Сначала из страха за себя. Потом из страха за то, что могли сделать с Петером.
Перед глазами у Моро до сих пор стоит эта сцена. Неостывшая жаровня, адский жар Преисподней и Петер, что, забившись у стены, колотился в припадке болезненной агонии и выл от того, как терзали и жгли ожоги на белоснежной спине.
Следом вспоминает другую картину.
Намордник.
Намордник что передавил белоснежное лицо, взбешённые глаза и искалеченная издёвками Воронов белая кожа, тяжёлое дыхание и паника.
Это лишь то, что он видел. А сколько всего происходило за его спиной? Сколько раз Петер ломал себя и подчинялся, сколько таких пыток выдержал в тайне.
«– Всё началось с третьего года…»
Ледяная ванна.
Неделя добровольных посещений Преисподней. Неделя в ледяной воде.
Жана колотил озноб от одной мысли, и с ужасом он представлял, что испытывал Петер в эти моменты, что он испытывал, рассказывая ему подобное. И ведь этот их «договор» с Рико до сих пор действует. Петер не собирался сдаваться и разрывать его, что бы там Морияма снова не придумал.
Зимний банкет стал демонстрацией намерений. Петер может снова стать неуправляемым, они могут вернуться к тому, с чего начали, но хотел бы этого кто-то из Мориям. Нет. Сколько лет ушло на то, чтобы найти способ подчинить себе этого Зверя и сейчас лишаться своего поводка они не собирались.
– Одевайся, – поторапливает Жан. Дже кивает и через несколько минут, уже застегнул брюки, прикрыл шрамы белой рубашкой, а поверх накрыл белым пиджаком.