Жан видел всё в его глазах, кажется, всё. Кроме смирения. Когда Рико, Хозяин, Вороны, все они пытались добиться его подчинения, он никогда не смирялся с этим.
«– Проблемы с подчинением».
Даже на чужие косые взгляды он, не сдерживаясь выбивал любую дурь из них. Он кричал на них, пока из ушей не шла кровь у всех вокруг. Он бил их головой, пока их лица не превращались в еле заживающий фарш, он бросал их только, когда понимал, что этот человек уже ничего не сможет сделать, не сможет подняться. Так, этот парень «мирился» с местными постулатами. Получая боль, он забывал про неё. Когда Жану причиняли боль – вам конец.
Недавняя экзекуция и экскурсия в Ад стали очередным подтверждением.
Мало. Он мало делает. И медленно.
В последнюю неделю Жан ощущал у Петера эту ауру. Ауру ищейки, что берёт след, а добравшись позже разорвёт добычу.
– Он не попадается мне на глаза, – грохочет Петер. Он оглянулся на Жана, что по одному только неоднозначно поведённому плечу отпускает, готовясь выслушать его. – Ты не должен благодарить меня за это. Тогда, я сделал только хуже, когда пришел.
– Это уже не важно, – Жан пожимает плечами. В голосе полно смирения и это выводит Ландвисона из себя. События недельной давности были все так же свежи в его памяти. Кошмары мучили его каждую чёртову ночь, но просыпаясь в холодном поту, видя, как напротив уже просыпающийся Петер листает словарик, оглядывает комнату. До утренней тренировки судя по часам были ещё добрые часы, но сна у Ландвисона не было ни в одном глазу. В свете ночника он зубрил новые слова, складывал их в предложения и не желая прерываться от своих уроков, улыбаясь просил Жана на французском:
«– всё хорошо, Жан. ложись спать. Я разбужу если, что».
Не разбудит. Последнее, что в своей жизни будет делать Петер, тревожить сон Жана.
– Зачем тебе нужен Норман? – недоумевает Жан. – Я же сказал, что он…
– Он виноват не меньше Рико, – отрезал Петер.
Жан проглотил свои возмущения. Петер мёртво стоял на своём.
В следующий же день, после инцидента об этом знало всё Гнездо, конечно всё это в тиши обсуждали, сплетничали. Рико слушал каждую сплетню с интересом, как базарная бабка. Жан вел себя тише, чем было возможно представить человеку. Петер был не из терпеливых и все прекрасно поняли это за почти что три года. Он не терпел этих взглядов.
Вылавливая, он выбивал эти глаза. Ломал пальцы, которыми в них тыкали.
Спустя несколько дней Гнездо утихло. В отдельных углах ещё носились шепотки и слухи, но стоило Петеру взглянуть на эти уголки, те замолкали и растворялись. Больше никто не хотел быть поломанным.
Сколько синяков и кровоподтёков в те дни было на теле Петера, когда он снимал рубашку, чтобы Жан смог обработать несчастную многострадальную спину. Почему-то он подумал, что Ландвисон внезапно поменял цвет кожи на сине-фиолетовый. Гематомы невозможно было сосчитать, синяки невозможно перечислить, собьёшься где-то на сороковом. Всё тело Ландвисона было одним сплошным ранением, и Жан просто не представлял, как он выходит на поле каждый день.
Человек не может выдержать столько боли. Но Петер, был нечто большим.
Петер словно подпитывался, когда узнавал, что тот или иной Ворон загремел в лазарет.
А Жан ощущал, что снова зарывается. Петер успокоился без его вмешательства. Как только утихли слухи и сплетни, когда Гнездо испуганно заткнулось, Петер утих сам.
как он это делал?
Для Моро все это до сих пор было огромной загадкой. Он ругал себя, что в виду своей кротости никак не может помочь Петеру. До того наказания, до той расправы, всё это казалось такими детскими шалостями.
Но даже детские шалости в руках взрослых ребят превращаются в преступление, превращаются в боль и кровь. В страдания. Любая детская игра. Теперь это было игрой на выживание. Прятки без шкафа или догонялки без ног. Называть можно как угодно, но ведь это все равно не меняет сути.