Всё это происходило так быстро. Даже не про эту неделю, можно было говорить. Они, росли так быстро. Неделю назад именно об этом говорил Рико, пока Норман изучал и ласкал каждый миллиметр тела Моро. Жан запомнил лишь это. Смог запомнить. Он помнил и тут первичную нежность, что источал Норман, пока это не надоело Рико, пока он не показал «как надо». Пока не душил Жана чужой рукой, заставляя сцеплять пальцы крепче на его шее, пока объяснил, как возбудить человека, даже если тот не хочет раздвинуть перед тобой ноги. Рико объяснил, как воззвать к первичной природе.
Норман никогда не занимался таким с кем-то, не говоря уж о парнях и к тому же тем более беря их силой. Рико комментировал и объяснял каждый пункт. Но это не спасло Нормана, когда спустя время он попался Петеру на глаза.
Завтрак. Измотанные после дневной тренировки, находившиеся в кафетерии, забравшие свои порции завтрака, Вороны огибали их за несколько шагов. Они не бросали лишнего взгляда, но Жану постоянно казалось, что на них смотрят. Петер был спокойным и, как не странно, тихим. Не было причин заводиться, к тому же сегодняшняя тренировка вышла за грань. Для Петера, сплошь покрытого синяками, так и подавно. Но в какое-то мгновение, заглазевшись по сторонам Жан не заметил, как то ли он сам, то ли напротив это в него влетели. Поднос с едой уже было перевернулся, но белоснежная рука крепко удержала его. Только чашка горячего чая характерно подпрыгнула, расплескав всё содержимое, по тому, кто вырвал и удержал поднос. Обернулись лишь ближайший столик.
– Петер, – тихо проговорил Жан прежде, чем сам альбинос успел среагировать. Кожу отвратительно нестерпимо жгло, но это чувство мгновенно отступило на второй план, когда он увидел кто решил проверить свою бессмертность.
Тёмные короткие волосы, бледная кожа, широкие плечи и рост близкий к метру девяносто.
Норман Вилсон.
– Жан, прости меня. Прости! Я… я не только за поднос. За всё, я просто…
Он испуганно зачастил, явно, надеясь, что Петер ещё не пришёл в себя. Пусть всё это столкновение очевидно было случайностью, но Петера это волновало в последнюю очередь. Жан не успел ему ответить, Норман не успел разразиться извинениями снова. Крепкая хватка искривлённым белоснежных пальцев, была смертельной. Ворот рубашки натужно хрустнул, ещё немного и лопнут плотные швы. Но Петер лишь рванул его на себя за этот ворот, дальше его ладонь сцепилась на чёрных волосах. Нога врезалась по обратной стороне колена. Ноги Ворона подогнулись, он упал и тут же его лицо врезалось в чёрную плитку. Послышался хруст, мгновенно с черным полом смешалась брызнувшая кровь.
Сидящие в стороне Вороны подорвались с испуганными выкриками: «Блять!», «Что б вас!», «Какого хера?!».
Новый удар. Ещё более звонкий.
Ещё один.
И ещё.
Это привлекло внимание уже большей части кафетерия. Обернулись, кажется, все Вороны, кажется, кто-то даже подошёл поближе, чтобы проследить за избиением несчастного вратаря.
Петер игнорирует крики боли с рыками, избивая и вскидывая Вилсона, которому не дали и шанса на сопротивление. Поднос с его едой разлетелся к чертовой матери, когда Петер рванул его за ворот, подбил плечом в грудь, когда повалил, разбил ему лицу. Когда перехватил руку, которой он потянулся к его руке. Запястье мгновение хрустнуло, под безжалостным напором чужих рук и ног. Влажный хруст огласил кафетерий дважды. Неестественно выгнулся и локоть вратаря.
Весь кафетерий слышал, как он кричал. Весь. Кроме Петера. У Петера в воспоминания до сих пор этот крик преобразовывались в крик боли в тот день, в мольбы в тот день.
– С-стой. Прошу тебя! – сорвано, рыдая от боли, что расплылась по всему его телу, Норман пытался достучаться до искалеченного сознания ирландца. Но тот и не думал его слушать. Очередной удар о кафель. Ещё один.
– Когда он умолял тебя остановиться, что ты сделал?! Ты не остановился! – это всё, что Петер сказал ему, голосом, что был похож на кровожадный звериный рык. Голосом того, от кого ты не дождешься пощады и снисхождения. Он не прерывал своих ударов. Никто не собирался их останавливать, пока линия носа и губ Вилсона не перемешалось. Их не остановили, пока кто-то раздражённо не рявкнул в толпе: