Они шли неторопливо. Спокойно, огибая лужи.
– Хочешь кофе? – интересуется Ландвисон, заметив небольшое бистро и отставляет пакеты на деревянную влажную скамью.
– Многовато кофеина за один день, – предостерег Моро. – Не уснем же.
Петер усмехается, уже понимая, что он не уснет сегодня просто потому, что, столько эмоций, как сегодня, он не испытывал даже за все четыре года в скупе.
– И все же?.. – повторяет Дже. Жан вздыхает.
– Ты, итак, за сегодня разорился, – качает головой француз, прикусывая губу и держа руки в карманах. Неловко.
– Не неси ерунды. Было бы куда ещё тратить деньги, – он улыбается. – Я быстро.
Парень движется к фаст-фуду той же сети, что они видели на главной улице. Кофе, сливки, сахар, кленовый сироп. Сладкий. Хотелось сделать этот день как можно слаще, как можно приятнее. Хотелось сделать этот день таким, чтобы его хотелось повторить, чтобы ради этого дня хотелось жить.
Петер вернулся к Моро, что оперся бедром на скамейку, пустым взглядом наблюдая за бегущими мимо людьми. Бегут «по делам». Хотелось бы иметь такие дела. Дела, чтобы оставить в прошлом Гнездо. Забыть о нем. Очень важные дела.
Ландвисон привлек чужое внимание усталым вздохом. Отдав Моро кофе, он подошёл ближе и получше натянул на массивную шею темно–красный шарф в охристую клетку. Петер выровнял теплую ткань, плотнее и закрывая бледную шею француза. Каким бы прекрасным не был этот день, но позже вылезшая простуда никак его не украсит. Ландвисон подвернул колючую ткань так, чтобы она не раздражала подбородок и провел ладонями, по свисающим хвостам шарфа, ощущая это нежное покалывание, впитывая его, хотя запомнить его на всю свою жизнь. Эти мгновения должны стереть все самое отвратительное, что только мог вспомнить Петер.
Вот чего он хотел.
Такой жизни. Простой и обыденной. Простых прогулок и нелепых прикосновений, «лишних» стаканчиков кофе. Он хотел, предсказуемости. Хотел их жизни. Их собственной, где они сами себе хозяева.
Общей.
Нет.
Петер мысленно дал себе звонкую пощечину, одергивая себя, он опускает руки и тянется одной за пакетом, повесив тот на сгиб локтя и той же ладонью обхватил стаканчик кофе.
Ландвисон, выдыхает спертый воздух вместе с остатками этих тупиковых мыслей. Верно. Это будет самый настоящий тупик, если он продолжит так думать. Нет.
Никакой их жизни. Только у каждого своя собственная. Нельзя забывать об этом.
Если в итоге этот Ад, наконец, отпустит их, если Петер найдет способ вытащить не только себя, но и Жана, у них должны появиться собственные жизни. Петер не должен держать его. Не должен так сжимать его ладонь, словно это последняя соломинка, на которой держится его жизни.
И в целом наплевать, что это правда. Неважно.
Ландвисон пытается одернуть собственный бег лихорадочных мыслей, но тут же вместо этого плотнее сжимает чужую ладонь.
Страшно отпускать. Неизвестность пугает больше смерти.
– Петер, можно спросить? – Жан в очередной раз спасает его от болезненных идей собственного сознания. Дже переводит на француза взгляд. Тот смотрел на него, так же повернув голову.
Спасает. Петер чувствовал, как дрожит все внутри. Все верно. Жан первым спас его. Всей своей жизнью он обязан ему.
– Конечно, – «все что угодно» мысленно добавил Ландвисон. Он не хочет говорить этого, помня, как подобные слова смущают Жана. Ему слишком больно слышать подобное, осознавая, что это правда. – Что тебя беспокоит?
Всё что угодно.
Петер повторял себе это постоянно. Он был готов на всё ради Моро, но какой в этом смысл, если в итоге он не сможет отпустить его. Все пойдет псу под хвост. Он должен.
– Ты, не против, всего этого? – француза правда волновало мнение друга. – Это и твой выходной и вместо того, чтобы провести его спокойно, ты любыми правда и неправдами заставил Хозяина отпустить меня с тобой. Ты… мог бы провести его более спокойно.
«без постоянных передышек и волнений о расползшейся перевязке».
Вот что имел в виду Жан. А Петер в очередной раз диву даётся его наивности. Ландвисон остановился, он чувствует, как на лицо упало несколько капель. Дождь моросит. Альбинос все так же смотрит в чужие взволнованное лицо, а хрусталь в его глазах сиял такой добротой, коей Моро никогда не мог увидеть раньше. Петер сдавил беззвучный смешок, лишь плечи подпрыгнули. Ирландец опускает взгляд. Его пальцы, сплетённые с пальцами Моро, прошлись по чужим костяшкам. Он поднимает сцепленные руки. Тыльная сторона ладони прислонилась к бледным губам Петера. Тот касался их едва весомо.