– На правду не обижаются, – просто успокоил Артур.
– Но она задевает тебя, – справедливо заметил Петер.
– Не всем же быть непрошибаемыми баранами, как ты, – Юманес жмёт плечами.
Ненадолго в лазарете ещё сохраняется гнетущая тишина. Медсестры понемногу выключают свет, напоминая, что приемные часы заканчиваются.
– И всё же, – Петер присел на кровать рядом с Жаном, понимая, что вероятнее всего он не проснется до поздней ночи, Артур смотрит на него в ожидании, – ты говоришь, что Рико достоин помощи. Почему? Чего он такого сделал, что ты, так предан ему? Я не верю, что ты не видишь всего, что он творит.
– Вижу, – заверяет Артур.
– И считаешь, это нормально?
– Нет.
Молчание воцарилось на ещё несколько недолгих минут. Петер впивается в британца прямым жёстким взглядом, чтобы, даже если Артур и скроет что-то, он смог сам разглядеть это. Но совершенно внезапно, Артур говорит с ним откровенно.
– Рико, жестокий человек, я знаю, – он говорит совсем тихо, – Он может причинять другим боль ради удовольствия, это я тоже знаю, – Артур смотрит на изнеможённую фигуру француза и снова смотрит на Петера, – Но даже самый ужасный человек, способен на хорошие поступки.
– Если ты посадил цветок, не значит, что тебе простят жестокое убийство, – раздражается Петер и качает головой, – Это работает не так.
– Согласись, каждый из нас судит со своей колокольни, – Артур улыбнулся, не так едко, как Петер часто видел, а спокойно, как-то покорно и по-доброму, – Рико жестокий человек, да. Но ведь ты понятия не имеешь почему он такой, верно?
– И знать не хочу, – цыкает Ландвисон, – Ублюдки есть ублюдки. Я не собираюсь испытывать к нему жалость.
Оба юноши слышат, как тикают настенные часы отсчитывая минуты до первого ужина, как тихое частое дыхание сотрясает хрупкий прохладный воздух лазарета. Петер снова рисковал провалиться в свои мысли, он ожидал, что Артур уйдет с тем же тяжёлым вздохом, что сейчас и испустил. Но он лишь снова заговорил. Его голос был настолько спокойным и печальным, что Ландвисон подивился. Он редко имел дело с Артуром, а когда и общался, он не отличался особым дружелюбием, хотя оно и не странно. Но сейчас, услышав этот тихий голос, Петер легко связал его с образом Артура. Дже перевел взгляд на британца, наблюдая, как его лицо приобрело столь же печальный вид: покорный. Щенячий.
– Я, правда, не хочу всего этого, – Петер не мог не поверить этому голосу. Артур был таким… настоящим сейчас. С трудом верилось, что все те четыре года, что он пробыл тут, видел лишь фальш, – Насилие, порождает только большее насилие. И этот порочный круг никак не разорвать. Он, будет продолжать своё существование до тех пор, пока хотя бы один не остановится и…
– Ты хочешь, чтобы я сдался и опустил руки? Смирился? – Петер уставился на Артура злым взглядом, Юманес ощутимо напрягся. Он сглотнул сжался, пряча шею в плечи. Ландвисон цыкает и качает головой, он перевел взгляд на спящего Моро. Его рука приблизилась к чужой фигуре, нависнув над лицом. Жан поморщился, ощутив присутствие. Петер убирает ту прядь что щекотала глаза Моро и договорил, продолжая разглядывать, итак, выученное лицо, – Никогда.
Петер перевел взгляд на Артура.
– Я согласен, что у нас с тобой разные взгляды, но есть кое-что, в чем мы сходимся, – Дже выпрямился, – Мы знаем, что это место отвратительно. И мы знаем благодаря чьим усилиям оно таково.
– Всё зависит от твоего восприятия, – Артур говорил так же робко, – Знаешь, что я подумал, увидев Гнездо?
– И что же? – иронично вскинув брови, Петер оглядел британца.
Тот молчал всего мгновение. Он смотрела куда-то в пустоту, словно стремился разглядеть что-то на другой белой стене, с которой сливался и сам Ландвисон, если бы не его шоколадный оттенок рубашки.
– Дом, – Артур почти шептал, он снова перевел взгляд на не верящего Петера, – Пускай, оно до отвращения жестоко, но Гнездо стало для меня домом с первого же дня. А для тебя, тюрьмой.
– И, сколько тебе было? – Петер почти заикнулся, – Когда я попал сюда, ты уже был на побегушках у Рико.