— У нас еще осталось несколько ящиков, может и протянем.
— О-ох, черта с два мы протянем. Ничего не понимаю — я из кожи лезу, как никогда раньше, а становится только хуже, — Серафима бросила карандаш и закрыла лицо руками, — боюсь, скоро нам придется вовсе закрыться на время.
— И что, работать с этими мужланами, которые зарабатывают на чужом горе? Плевать, что люди мрут, зато деньги! Извините, конечно, но мы еще пожалеем, что пустили их — говоря это, секретарша активно мотала головой и держала руку на груди: неясно почему, но так она звучала убедительнее.
— Ясно мне уже, что ты их ненавидишь, Кира, но я тебе уже сто раз говорила, что Гарольд — хороший человек. Ясно мне уже и что тебе это говорить — как об стенку горох. Но почему тебе еще не ясно, что и меня не переубедить? Ладно, давай не будем об этом, пожалуйста.
— Не знаю, Серафима, не знаю, я, наверное, уволюсь…
Сима посмотрела на секретаршу с некоторой издевкой.
— Да вы что, влюбились в него что ли? Быть не может! — выпалила Кира.
— Кира, не неси ерунды, я просто слишком хорошо его знаю, чтобы делать такие нелепые выводы, какие позволяешь себе ты.
— Время покажет…
— Кто сегодня на кассе? — Сима сменила тон на спокойный.
— Люда, а что?
— Уволь ее!
— В смысле?
— В прямом, ну! Скажи ей, что у нее последний день, увольнительные выдам, и все, черт с ней.
— Вы в своем уме? Нельзя же так!
— Хочешь — можем оставить ее. Только будете вдвоем делить одну зарплату.
Секретарша притихла и пошла к выходу из кабинета, но прежде чем покинуть его, сказала:
— Наверняка есть и другой выход.
— Какой? Разориться? Продаться? Может, Кира, и есть, но он явно не там, где мы сейчас находимся.
Кира вышла, а Сима уткнулась лицом в ладони. В кабинете настала полная тишина, и даже с улицы не доносилось ни звука. Казалось, само время остановилось, чтобы поддаться преждевременному трауру по умирающей кукольной стране. Стране, торгующей куклами, словно рабами, но лишь только словно, ведь игрушки обретают не хозяев, но друзей. Друзей, скрашивающих их парализованную полочную жизнь.
На стенах кабинета красовались разные мотивирующие плакаты, вроде: "Делай, что можешь с тем, что имеешь там, где ты есть" или "Мечты не работают, пока не работаешь ты". На той стене, у которой стоял стол, висел отрывной календарь с надписью над ним: "Есть только сегодня". Заглянув в одну из задвижек стола, можно было увидеть не ожидаемые кипы бумаг неясного назначения, и не причудливые канцелярские принадлежности, а рисунки. Простые рисунки масляными мелками — некоторые представляли собой детские каракули, другие же вполне могли впечатлить, а то и вовсе заставить фалломорфировать даже искушенного ценителя: причудливые формы, необычная техника и незаурядные идеи выдавали в авторе рисунков наличие той призрачной штуки, которую обычно называют талантом, хотя практики, определенно, не хватало. И это одна из причин, по которой Сима еще не покорила ниву живописи. Копнув глубже, под рисунки, можно было бы найти несколько конвертов — ее излюбленные письма от Гарольда, которые она перечитывает, когда ей грустно. В одном письме Гарольд описывал свои наблюдения при прогулке по своему селу, в шутливой манере анализируя и высмеивая каждую увиденную деталь: купающихся в грязнющей, зеленой реке, на дне которой наверняка можно было бы добыть немного уранового песочка, детей, при выходе которых из воды он ожидал увидеть клешни вместо рук и ласты вместо ступней, а потом фантазировал, как устроил бы с ними цирк мутантов; выявлял у пьяниц, напоминавших обезьян, "мыслительные атавизмы": люди залезли на дерево, спаясь от собаки, крича на нее и кидаясь чем–то; писал о дюжине детей, каждый из которых бросал мяч, устраивая страшного рода "вакханалию сферического свирепствования"; писал о фантике, одиноко путествовавшем по селу, о крохотных камушках, выстраивающихся в интересные формы и прочих мелочах. Это письмо напоминало Серафиме о том, как богат этот мир, если перестать смотреть под ноги. Напоминало о том, как находить сложное в простом, прекрасное в уродливом, а еще наоборот и вперемешку. В другом письме был шизофазический бред, написанный, по счастью, только по юмористической причине. Оно просто веселит Симу. В третьем же письме Гарольд рассуждал о самой Серафиме, ее участи, и давал пару практических советов, заявляя, что верит в нее и всегда будет с ней. Это письмо мотивировало ее.
Работа, стелящаяся по столу, неощутимым пеклом мешала женщине расслабиться и успокоиться, но и приняться вновь за работу не удавалось. Она было хотела попытаться отвлечься, немного порисовав или перечитав одно из писем, но тут вспомнила, что теперь у нее есть совершенно новый способ развеятся — спуститься в подвал.