В индивидуальной палате тюремного лазарета лежали двое: Слава и Илья. Оба изо всех сил смотрели в потолок, отбрасывая всякие мысли о том, что следует друг с другом поздороваться. Эти люди определенно были чем–то сильно озабоченны, как и люди, спорившие за дверью, которая прямо сейчас распахнется.
Вошли Сева–диагност, Кашемир–невролог и хирург–хирург, а позади из дверного проема выглядывал Лев–невролог.
— Поверить не могу, с какими балбесами ты работаешь! — причитал Кашемир. — Ладно Лева, он всегда был пассивным идиотом и никому не мешал, но твой начальник! Боже, тут вообще нет условий! Как, по мнению этого упертого козла, мы их вылечим!?
— Какая, к черту, разница? — ответил Сева. — Сейчас у нас совсем другая проблема.
— Да, да. Хорошо, если хочешь знать мое мнение, то нужно осмотреть их места жительства.
— Звучит здраво, — сказал Сева и обратился к Илье и Славе, — но вот что меня интересует больше всего: вы, ребята, знакомы?
— Нет! — как один ответили два друга.
— Ладно… Тем сложнее… — диагност развернулся и вышел, а за ним и все остальные.
И только после этого два друга переглянулись. Два бывших друга, которые, не вытерпев и пары секунд зрительного контакта, развернулись на своих койках в разные стороны.
16 — Епитимия 2
Волшебная атмосфера неловкой отверженности миром и его властелином царила в индивидуальной палате продвинутого, в рамках бюджета, тюремного лазарета, за дверью которого были слышны разговоры бездельников–медиков, шутки и вообще жизнь. И Славе, и Илье хотелось встать с проклятых кушеток, торжественно опрокинуть их, и выбежать за дверь, чтобы вдохнуть жизни. Но они не могли. Они были оставлены в неловкой тишине, будто тайно влюбленные друг в друга мальчик с девочкой, оказавшиеся в такой ситуации в результате действий их общей поверхностно–хитроумной подружки–сводницы, выманившей всех остальных какой–нибудь традиционной уловкой с мороженщиком или самолетом. Или мороженщиком на самолете. Теперь они просто лежали друг около друга, как две палочки для еды при сервировке какого–нибудь дорогого обеда с хвостами угрей, усами тараканов и задницами антилоп. Так и пролежали бы эти палочки до скончания времен, что бы это ни значило, если бы не их назначение. Рано или поздно, палочки для еды обязательно скрещиваются. Если их, конечно, в припадке не переломит какой–нибудь Болезникус Летаргян, не желая есть предложенные помои.
Слава заерзал на кушетке, прерывая всеобщее прослушивание концерта сопения больных бывших друзей в унисон.
— Черт, у меня от этих простыней вся спина чешется! — внезапно заговорил Слава, не услышав ничего в ответ. — Я тут подохну скорее от чесотки и скуки, чем от этой заразы…
— Хм-м, я бы не стал делать такие выводы. В смысле, не потому что мне вполне удобно тут, в отличии от тебя, просто у нас правда серьезные проблемы…
— Ну, давай, перескажи мне одну из твоих универститеских лекций по летаргии. Все равно делать нехрен.
— В том–то и проблема, что пересказывать особо нечего. Нам описывали ее в общих чертах, но никто до сих пор не знает полностью природу болезни, этиологию, лечение… В общем, я хочу сказать, что мы, скорее всего, из этой палаты уже не выйдем.
— В свете последних событий, мне кажется, что оно даже к лучшему.
— И еще, если у нас поврежден мозг, то болезнь может перейти в любой его отдел. Вполне возможно, что следующими симптомами будут неконтролируемое получение удовольствия, или же наоборот — боли.
— Первое было бы охрененно. Подохнуть в зените экстаза, многократно кончая себе трусы, либо на медсестру.
— Нет, я помирать не хочу. К тому же, по закону Мерфи, гипералгезия куда более вероятна.
— Да уж, когда дело касается демонстрации знаний и всяких дерьмовых терминов, у тебя язык длиннее, чем при внезапной встрече со старым другом.
Обрубленная Славой нить разговора раскачивалась в тишине еще недолго после того, как потенциальное ее продолжение приземлилось на дно какой–нибудь метафорической богом забытой ямы, которую в жизни никто не нашел бы.
— Я бы сейчас что–нибудь почитал, — вздохнув, сказал Слава.
— Хватит тебе книг. Ты воспринимаешь их слишком близко к сердцу. Можно сказать, здесь ты как раз из–за книги.
— Ну, с таким же успехом можно обвинить в этом и мою мать: если б она меня не родила, ничего не случилось бы.
— Не утрируй, — поморщился Илья.
— Я здесь скорее из–за какого–то больного дровосека, который порубил парня на куски и решил кинуть со мной в один бак.