— Нет, нет. Не сейчас, по крайней мере. У меня обед.
Шумная толпа кишела около 301‑й камеры блока Б полугосударственной тюрьмы "Серебряная долина". Подобный бардак здесь вполне обычное явление: около заключенных не крутятся, словно наседки, охранники, никто не пытается пресечь сильный гул или агрессивное поведение. Собравшаяся толпа вполне могла смертоносным роем ринуться на свободу, прошибая стены и перемалывая в красную труху любого подвернувшегося, но никто из этой расово эклектичной "швали" даже не задумывался о таком. Каждый знал, что его голова под прицелом. Снайперской ли винтовки, либо же обычного бинокля — никто не знал, но каждый чувствовал этот фантомный взгляд абсолютного контроля, обезоруживающе довлеющий над ними. Шваль знала свое место. Не все были им доволольны, но каждый знал, что должен держаться его.
В 301‑й камере люди, отдавшие некогда свое сердце науке и обществу, дарили им теперь и все остальное, упаковывая свои жизни в кипу мятых, исписанных, заляпанных листочков, которые должны стать "Пособием для самоубийц". Подошли с на редкость ярым профессионализмом, набрав команду отчаявшихся смельчаков, разработав на бумаге как наиболее эффективные, так и эффектные способы послать этот мир нахрен. Привел их к этому научный интерес и еще кое–что. Безделье тюремного режима, подкрепляемое скукой каторжных работ, — это ось, вокруг которой вращается облако идей. Новых, провалившихся или нереализованных — все они под действием центростремительной силы притягиваются к оси и конденсируются на ней, из эфира превращаясь в осязаемое вещество. Капли нагромождаются друг на, смешиваются, некоторые стекают — это и приводит к таким последствиям: кто–то уходит в искусство, кто–то в науку, кто–то реализует свой лидерский потенциал — словом, "Санаторий для оступившихся" работает как надо.
У стены камеры сидел, завороженно смотря в пустоту, паренек, привлекавший внимание глубокими кровоточащими продольными разрезами на предплечье одной из рук. Драматичности прибавляло то, что порезана его рабочая, правая рука. Всегда трогательно, когда кто–то убивает любимого ради высшей цели.
Рядом стоял заключенный постарше — эльф — и записывал что–то в тетради, поглядывая на умирающего.
— Никаких изменений? — спросил писавший.
— Нет, ни… хре… на… Все так же необычно и приятно, — как завороженный отвечал юноша.
Из толпы доносились выкрики:
— Долго еще?
— Да сколько ж в нем этой херни!?
— Он как будто обкурен!
— Больные придурки, разойдитесь, санитар уже идет!
На последней фразе добрая половина толпы рассмеялась. Рассмеялись и охранники, стоявшие в первых рядах.
— Ох, бляха… — парень начал соскальзывать.
— Эй, эй, не молчи! — эльф наклонился к нему.
— Боже, как охрененно… Что–то выхватывает сознание… Выпускает… Клади обратно… Типа "буль"… Мягче… — юноша закатил глаза и выгнул спину. Вернувшись в исходное положение, он потянулся к штанам. — Хочу передернуть… Надо… Это…
Схватившись за резинку окровавленных, как и весь наряд, тюремных портков, он остановился и стал всматриваться во что–то на полу. Скатился еще немного вниз. Никаких телодвижений в исполнении юноши больше не последовало. И теперь никогда не последует.
— Что ж, — сказал эльф и обратился к толпе, напоминая конферансье, — думаю, ему было приятно. Похоже было на какой–то фатальный оргазм, так этому пройдохе показалось, и он еще и в штаны полез! Ох уж эта молодежь. И-и, — эльф чиркнул что–то на бумаге, — мы только что закончили секцию традиционных способов и уже завтра–послезавтра перейдем к эффектным. Оставайтесь с нами! А я напоминаю, что колюще–режушие предметы были любезно предоставлены охраной тюрьмы "Серебряная долина"!
В рассеивающейся густоте толпы находился лишь один недовольный зритель: Гамфри стоял и смотрел на сцену с лицом безбашенно кислым даже по его угрюмым меркам.
— Ебанутые ребята, — Амедей, прислонился к стенке, около которой стоял долговязый Вилли, и поежился, смотря в сторону от собеседника, — кому–то может и весело, а обстановка и так тут мрачновата. Ну, по сравнению с твоей серой страдальческой душой тут, конечно, просто парк с цветочками, щенятами и детишками. Что в этом такого? В этой вашей угрюмости? Это ведь скучно. В аду еще настрадаться успеешь. Что ты, что Гамфри, долбанутые, как по мне. Кстати о Гамфри, будь тут рядом Яка, они наверняка начали бы спорить о всякой фигне типа "Заставит ли это шоу относиться к смерти проще и все такое". Все эти споры — пустая болтовня, которая не меняет сути вещей.
— Они меняют отношение к этой сути, — буркнул Вилли, глядя на расходящуюся толпу.