— Да, все я рассказал… — чуть не заплакал парень. — Но они же мне руки ломали! Как я мог… Не убивай меня!
Яков подошел ближе и прошептал:
— Про деление на группы говорил?
— Н-нет… Только про свою…
— Кто–нибудь знает что ты проговорился?
— Т-только ты… Вы…
— Ясно. Больше мне и не нужно. Спасибо, дружище.
Яков постучал в дверь, его выпустили и он решительной походкой направился прочь. Когда он проходил мимо 301‑й камеры блока Б, Гамфри все еще угрюмо стоял около нее.
— Что за херь? — Яков остановился и уставился на лужу крови, в которой недавно лежал самоубийца.
— Программа по умалению страха смерти среди населения, не обращай внимания. Поговорил?
— Ага. Первая группа всё. Ребята еще не знают, но им пиздец. У соцработницы есть еще трое, не знаю кто. Один красавчик может и из нашей группы.
— Ты не знаешь из кого состоит наша группа!?
— Ну, бля, всех не упомнишь.
— Ну ты и фрукт. Насколько я помню, одна группа не может знать о плане другой, так?
— Да, а что?
— Ничего.
— Ну и пошел ты. Зря ты все–таки хочешь остаться в этой помойке. Может хочешь с нами?
— Это мой дом.
Яков цыкнул, помотал головой и пошел дальше.
Людей, лелеющих все то, что имеют, зовут сумасшедшими. Накопителями, жадинами, скрягами, просто жмотами. Все эти слова имеют негативный оттенок и, будучи ярлыками, накорню дискредитируют личность, на которую навешаны. В почете расточительство. Транжирство. Щедрость. Тратить приятно: радуется душа. Где ты взял отданное? Твое ли это? Можно подумать, кого–то волнует. Нет, никого не волнует, кому принадлешит мясо, шкуры, древесина, нефть и уголь. Мы не можем без них, но тратим без мыслей о последствиях. Изъедаем землю, на которой живем. Пристыди кого за это — ни один не воспримет всерьез. Мол "Что такого–то? Святым духом греться и питаться что ли?". Чем питаться вирусу, нечаяно попавшему в чей–то организм? Разве ж виноват он, что не может синтезировать для себя же питательные вещества? Разве ж виноват он, что бог не наделил его самостоятельностью? Нет, он, как и человек, ни в чем не виноват. Ему просто приходится жить. Он может и рад бы ценить то, что имеет, но ему приходится уничтожать это. Заниматься расточительством, лишая себя же опоры и дома. У вируса нет выбора. У этой маленькой цивилизации, которую медики с особой жестокостью истребляют, представляя, наверняка, что клетки живут семьями и по выходным ездят на пикник в район печени. Так же и Земля накажет людей за расточительство, оставив одного лишь наблюдать за этим, чтобы он вернулся на тысячи лет назад и рассказал об этом. Но Земля разбирается хорошо лишь в уничтожении людей. А вот разбираться них самих у нее так не получается, поэтому избранный окажется полным олухом. А в той вселенной, где он был бы гением, у него все равно ничего не получилось бы. Этот глобальный, но незначительный спойлер говорит о том, что человечество необучаемо. И если антропосу, чтобы это понять, придется пройти по несколько тысяч лет внутри разных вселенных, то микробам понадобилось бы просто глянуть на то, что творится в соседней цивилизации, лежащей в полутора метрах от них. Пока вы читали всю эту околесицу, хирург, вызванный медсестрами в индивидуальную палату продвинутого, в рамках бюджета, тюремного лазарета, светил фонарем в глаза то одному прокаженному пациенту, то другому. Еще он показывал им несколько пальцев, но они ничего не видели. Илья и Слава были слепы. Совсем. Всерьез. В этой самой вселенной.
17 — Епитимия 3
Врачебная суета, развевающиеся халаты, капельницы, держащие пакеты то с одной жидкостью, то с другой, смятение, передававшееся от одного врача к другому — все это составляло бессильный шторм, круживший вокруг индивидуальной палаты заболевших загадочным недугом. Кашемир, относящийся к пациентам как к самому себе, очень быстро заразил чувством причастности и некой эмпатией остальных немногих врачей. Даже внимание медсестер было теперь приковано не к собственным ногтям, а к капельницам. Кроме того, Кашемир раздал всем еще и немного ощущения повышенной биологической опасности и столько же суетливого настроения. Снующие по столовой в поисках объедков заключенные не были столь активны, сколь врачи, бьющиеся об лед под предводительством нового, профессионального невролога. Укрыться от этого белохалатного шторма, напоминающего нелепый балет, можно было лишь в кабинете Льва Мышева. Бумажные пингвины выстроились клином перед дверью в его кабинете, выставив перед собой шприцы. Между пиком клина и самой дверью находилась едва видимая растяжка из трубок капельницы. Рыжий невролог, поставив стол прямо напротив двери, разложил на нем все свои инструменты и иногда упражнялся в метании скальпелей. Иногда сооружал бомбы, наполняя чем–то резиновые перчатки. Иногда обновлял свой бумажный козырек. Но ни разу не выходил с тех пор, как пациенты ослепли. Возможно, с их слепотой пришло и его прозрение, а возможно шизофрения просто прогрессировала. Его мотивы и наклонности суждено будет понять только одному в этой тюрьме. Ну а пока… Пока хорошо хоть, что его страсть к вивисекции поутихла, не правда ли?